Назад на главную страницу   написать письмо Марине Вишневецкой
Кащей и Ягда 


Часть первая.
ПЛЕННИК, БЕГЛЕЦ, ХРАБРЕЦ

Часть вторая.
БОГИ И ИХ ЛЮДИ

Часть третья.
ПОЮЩАЯ СТЕНА

Часть четвертая.
НЕБЕСНЫЕ ЯБЛОКИ



Часть первая.
ПЛЕННИК, БЕГЛЕЦ, ХРАБРЕЦ

Рождение Жара
Прошли три лета
Степняки
Кащей и Ягда
Беглец и пленник
Возвращение Жара
Хвала и воля

Художник Ю. Гукова


Часть первая
Пленник, беглец, храбрец

А было это уж так давно, что и вспомнить некому. Одна Фефила это помнит теперь: как Кащей был мал, а мир до того велик - ни глазом, ни мыслью не охватить, как люди были смиренны, а боги за то к ним добры, и как ослушались люди богов, и как этим прогневали их - всё помнит Фефила, по сей день всё, а только никому не расскажет - не сможет, ведь она - зверек бессловесный. Да и как ее норку найти в чистом поле? А только если кому повезет, кто в этом поле ягоды или цветы собирать станет и вдруг увидит на пригорке небольшого, кругленького зверька, пушистого, рыжего, как огонь, с быстрыми пятипалыми лапами, с острыми ушками по бокам, с длинным плоским хвостом и уж до того смышлеными глазками, что посмотрит он в эти глаза, бездонные, рыжие, и без всяких слов обо всем в них прочтет!
Ведь разговаривали же Кащей и Симаргл без помощи слов - долгих семь лет разговаривали. И летали на облаке. И столько еще всего удивительного было в те далекие времена, когда между богами, казалось, воцарился мир вековечный: Перун со своею женою Мокошью занял небо, а Велеса-бога он сверг под землю и позволил ему там царить - все подземное царство отдал Перун богу Велесу, а отца своего Стрибога отправил Перун на покой, а сына своего Симаргла поставил над всеми воинами и мастерами, а брата своего Даждьбога от решения дел людских удалил, единолично хотел править людьми Перун-бог вместе с женою своею Мокошью.
Именно так всё и было. И если кому повезет, кто пойдет в то самое чистое поле за цветами или за ягодами, и увидит на пригорке Фефилу, и в глаза ее умные, рыжие взглянет да как в бездну веков и провалится! И узнает про это про всё - в наимельчайших и достоверных подробностях.


Рождение Жара

1

Река называлась Сныпять. Сели люди на высоком ее берегу лет двадцать назад. Пришли, огляделись, поняли, что надолго, - вот и назвали свое поселение Селищем. Выкопали землянки, глубокие, теплые, несколько бревен и над землей уложили, по углам очаги поставили, кровлю из дерева сделали, а по дереву еще дерн, чуть весна - хорошо, зеленеют крыши. Придет из степи степняк и не разглядит даже, что здесь люди живут. Правда, потом для князя, для Родовита, и его молодой жены Лиски дом построили не в земле - настоящий сложили из бревен княжеский дом. Потому что Перун - на небе, а Родовит - в дому. С неба Перун всё видит, а из высокого дома - князь. Потому что нельзя иначе. Потому что иначе всё ходуном пойдет. Как оно всё ходуном-то ходило старые люди помнят еще, а всех лучше Ляс помнит, струны свои перебирает, на деревяшку натянутые, и рассказывает, и поет, как бог Перун отца своего Стрибога на небе одолевал, а потом и младшего брата, бога Велеса, и от этого ночь повсюду стояла, ровно шесть лун стояла кромешная ночь и только молнии в ней сверкали! И когда отец Родовита, старый князь Богумил, с братом своим, с Родимом, воевал - кому из них здесь, на земле, людьми править, - тоже нисколько не лучше было. Пока не устали Богумил с Родимом друг с дружкой на мечах биться да еще людей на битвы эти поднимать, - больше люди устали, сказали: "Идите-ка вы к богам!" - вот и пошли братья в Священную рощу, чтобы боги их там рассудили. А вернулся из рощи один Богумил.
Давно это было, не здесь, не в Селище еще люди жили. А только запомнилось им с той поры и крепко запомнилось: хорошо, когда на небе - один бог, а в дому - один князь. Теперешний их князь князь Родовит один был у Богумила сын, и у бога Перуна один он был за них, за людей, проситель. И за это люди почитали его не меньше, чем за твердое слово и храброе сердце.

2

Сныпятью их река называлась. Десять лун минуло уже с той поры, как увел Родовит свою дружину за Сныпять, в Дикое поле. А может, и дальше, может, и за Дикое поле увел - не знали этого люди. А только сердца их давно изболелись по мужьям, по отцам, по братьям своим. И когда полетело над Селищем долгожданное "цинь-цинь-цинь!" - из степи полетело - это дозорные первыми возвращающуюся дружину в степи заприметили, - по пальцам пересчитать тех можно было, кто не выбежал на высокий берег реки.
Вот первый палец - княгиня Лиска: никак она не могла из княжеского дома на берег бежать - в горячечных родах лежала. Вот второй палец - Мамушка, нянька ее верная, никак от княгини своей отойти она не могла. Вот третий палец - девочка, четырехлетняя Ягодка, маленькая княжна. Она стояла под домом, слышала, как мама ее, княгиня, стонет, воет, кричит и тоже от этого горько плакала. Вот четвертый палец - девушка Лада, единственная во всем Селище ворожея. Одною рукою она гладила Ягодку по голове, а другою рукою водила над большой деревянной бадьей. Плавали в бадье проросшие зерна. Вот и княгиня Лиска новым ростком сейчас прорастала. Никак не могла Лада на берег бежать - ворожила, зерна кружила рукой, чтобы княгине помочь.
А пятым, кто не пошел к реке, кто и так всё видел с крыши своей травяной - только не знали, спорили люди, каким именно глазом смотрит он в самую суть вещей: левым ли, правым? - левый глаз у него был к людям повернут, а правый только на небо смотрел, - это был Ляс, сказитель, старик, ноги у него уже почти не ходили.
Остальные все были на берегу. Стояли и жадно смотрели, как по желтой, пожухлой степи приближаются к Сныпяти люди, кони, повозки. Впереди всех осанисто, гордо ехал князь Родовит на буланом коне. Уезжали когда - на одних конях были, значит, повозки по дороге нашли, а может быть, у кого и отвоевали. Но про повозки между собой только те рассуждали, у которых ни муж, ни сын, ни брат в поход не ушел. Конечно, им интересно было, с каким гостинцем их князь возвращается.
А те, у которых в дружине был свой, родной человек, те сбились у самого края, чтобы прежде других его - своего разглядеть.
Заяц, мальчишка всего пяти лет, зорче всех оказался. Самым первым стал руку вперед тянуть:
- Вон папка! Живой! - и запрыгал: - Я тут, папка!
А мама его, Веснуха, сначала только глаза свои большие, карие щурила:
- Где? Где?! - а потом вдруг как закричит: - Удал! Удал! - и нитку бусин вдруг с себя сорвала, до того от счастья забылась. Покатились по склону вниз глиняные бусины, до самой реки добежали.
Обмелела в это жаркое лето река. И всадники, и повозки без опасений двинулись по ней вброд. Только князь Родовит приотстал, глаз прищурил, на высокий берег глядит, а княгини Лиски не видит и дочки своей не видит, маленькой Ягодки.
Вдруг по склону стон прокатился. Разом охнули люди. Затрепетало у князя сердце: не по нему ли стон этот? нет ли в дому у него каких ужасных вестей?
А это, оказывается, повозка в реке крениться стала. Бросились ратники со своих коней в воду - руками, плечами ее подпирать. А только всё равно скрипнула, охнула повозка, набок завалилась да и сбросила с себя в воду ткани невиданной в этих местах яркости и красоты, а тонкости и упругости до того небывалой, что даже и вода их почти не брала, так и плыли они по реке, будто большие пятна заката. Разгорелись глаза у женщин. Отлегло у Родовита на сердце. Кивнул он женщинам и их детям кивнул: забирайте, мол, это всё ваше. И вот уже, будто бусины из Веснухиной низки, покатились по склону люди. И вот уже закипела река от их тел. Кто мужей обнимает, кто ткани диковинные к себе прикладывает.
А на самом дне той повозки еще и украшения золотые таились, опустились они в песок, закопались в речное дно. Близко к воде наклонился Заяц, мальчишка лопоухий, шепотом почтительным попросил:
- Река, отдай его мне! - и тогда уже выхватил из речного песка золотой браслет. Звери на нем были изображены, друг друга в схватке обвившие, незнакомые звери, нездешние. Матери браслет протянул: - Мама, это тебе! Это я добыл!
А Веснуха и не расслышала даже. Мужа своего она обнимала, гладила, целовала - Удала.
Мог ли князь Родовит в этом шуме, гомоне, плеске расслышать, как страшно закричала его княгиня - далеко, высоко, там, в дому? А в реке закричала Яся, голову руками обхватила и медленно в реку оседать стала. А сын ее, маленький, смешной, конопатый, - Утей боги назвали, Уткой, значит, когда подрастет, - выскочил из реки и в степь побежал. Видимо, узнали они уже от людей, что Летяй, храбрый, ловкий был воин, не вернется к ним больше. И снова померещилось Родовиту: плачет, стонет в дому его княгинюшка. Приударил он буланого коня плеткой, а конь и не обиделся ничуть, конь лучше хозяина недоброе чуял, и понес своего седока через обмелевшую Сныпять, по высокому склону понес, по опустевшему, светлым воздухом трепетавшему Селищу.
Крики княгини Лиски делались всё слышней. Над бадьей кружила, ворожила девушка Лада, воду в бадье двумя руками мутила. Спрыгнул с коня Родовит и, пока коня своего привязывал, слова ее быстрые разобрал:
- Как ты, Мокошь, богиня, породила Симаргла, в единый миг и с семью мечами, так и княгине нашей дай вмиг родить! И ты Стрибог, ты, который выдохнул Перуна из губ своих, лишь имя его назвал и так породил, и ты помоги.
Изумился князь, взбежал на высокое крыльцо. В свой собственный дом войти захотел, а только дорогу ему Мамушка преградила. Стоит, молчит, не пускает.
- Там жена? - спросил князь.
Спрятала Мамушка глаза в землю:
- Да... Княгинюшка.
- Уезжал, пустая была! - хмуро вымолвил Родовит и опять в дом войти захотел.
А Мамушка только локти расширила - не позволила, залепетала:
- А может, она в речке купалась... Может, рыбку живую ам, и заглотнула ненароком. Родовит!
Вскрикнула тут княгиня Лиска неистово, страшно. Не выдержал, оттолкнул Мамушку князь. В дом вошел, на Ягодку так ни разу и не взглянул. А Ягодка, хоть и было ей четыре лета всего, хоть и не видела она Родовита долгих десять лун, от подола Ладиного отлепилась:
- Папа, - шепнула, - мой папа.
А в ладошке Ягодка немного грязи держала, хотела вместе с Ладой поворожить. Встала на цыпочки, бросила грязь в бадью - так, детское баловство. А только увидела Лада, что из этого баловства вышло, и глаза ее испугом расширились. Не стала тонуть в воде пыль земли, а лишь немного к краям бадьи разбежалась, а потом вдруг сбежалась опять и получилась фигурка: ручки, ножки, как у ребеночка, а вместо личика - морда тянется, змеиная, узкая. Хлопнула Лада двумя ладонями по воде:
- Это не нам, это нашим ворогам!
Полетели во все стороны брызги. С головы до ног Ягодку окатили. Хотела она рассмеяться. А только княгиня Лиска вдруг по-особенному как-то вскрикнула и тихо сделалось. Так тихо, что гомон и смех стал снова слышен с реки. И еще вдруг так ясно, так близко послышалось, как Ляс, старик, струны стал теребить. Следом Мамушка в доме заголосила. Выждал минутку Ляс и на крыше своей запел:
- И родился у Ягодки младший брат,
А у бога, у Велеса, - змеёныш-сын,
А у князя, у Родовита, жена умерла -
Луна белая за черный лес закатилась.
А потом запищал в дому кто-то, будто мышонок придавленный. Конь буланый заржал, рванулся, привязь вырвать хотел. Переглянулись испуганно Ягодка с Ладой, а когда опять на дом посмотрели, стоял на высоком крыльце, как снег, белый князь Родовит. На руках у него в холстине младенец лежал. Только очень уж странный был этот младенец - не кожей, а чешуйками весь покрытый, и не с лицом человеческим, а с длинной мордой. Глаза у морды светились умом, а пасть - не рот был у младенца, а пасть, - немного щерилась, и оттуда виднелись острые зубы.
- А-а-у, - в доме заголосила Мамушка. - Ушла от нас княгинюшка. А-а-у, к Закатной речке ушла... А-а-у, на ту сторону плыть! Не вернется обратно!
Горько заплакала Лада, обняла Ягодку, уткнула ее носом к себе в подол. И девочка тоже тихонько заныла.
Стоял на крыльце Родовит, что делать, не знал. А когда не ведает человек, как ему быть, он идет со своею бедою к богам. Сразу идет, нельзя с бедой медлить. И сбежал с крыльца Родовит, и пошел через княжеский двор, а потом дорогой пошел, которая через Селище вела, пылью от человеческих ног клубилась. Возвращались люди с реки, кто с мужем в обнимку шел, кто с добычей в охапку. А только видели люди, что за диво у князя в холстине лежит, и следом за князем бежали - туда, на поляну, к Перунову дубу.

3

Страшен ли, грозен ли был Велес бог? Был ли он так уж особо уродлив своей хромотой? Или тем он людей устрашал, что след от него на земле, на траве, на снегу оставался - от правой ноги, как от лапы медвежьей, а от левой, как если от кабана. Или страшнее всего человеку казалось громадное его тело, где волосом черным поросшее, а где-то и чешуей?
А только был сейчас Велес среди своих - среди нечисти мелкой, болотной, подземной, такой же лохматой, такой же шершавой как он, длиннолапой, хвостатой, ластоногой - и среди мелочи этой буро-зеленой бог Велес был краше всех. На каменном троне сидел под пещерным, каменным потолком - посреди своего неоглядного подземного царства. Низок был каменный потолок, как иглами, наростами весь пророс. Сутулился Велес, даже когда сидел - по привычке сутулился. Загнал его бог Перун, будто крота, под черную землю. Хромым сделал в нечестном бою. Честно ли это в кромешной тьме камнями с гору величиной кидаться?
Ждал вестей Велес, важных вестей. Княгиня Лиска от него должна была сына родить.
Не усидел он на каменном троне, сгорбился, поднялся... И мелочь буро-зеленая, что возле трона сидела, тоже следом запрыгала.
- Не шушукаться мне! - топнул на них Велес левой своей, копытной ногой.
А они и не шушукались вовсе, так только - перепонками зашелестели. Прислушался Велес: далеко, в каменных переходах вроде бы шорох возник. Гонца ждал подземный бог. Не подземный - под землю загнанный! И дождался его наконец - юркого, на тритона похожего, от быстрого бега то ли взмокшего, то ли мутной слизью покрывшегося. А только когда этот мелкий, зеленый заговорил, щечки свои смешно раздувая, слаще птичьего пения был для Велеса его голосок:
- Видел, видел! Своими глазами. Я в ручье залег. А Родовит его мимо - по селению нес! Сына! Твоего сына, Велес! И до чего же он хорошеньким уродился! Весь, весь в тебя! - и лапками перепончатыми всплеснул.
И от слов этих тысячемордая Велесова свита запрыгала, закувыркалась тоненько заверещала:
- Красавец!
- Богоподобный!
- Народился-таки наконец!
А поверх всего этого визга неслось басовитое, ликующее, Велесово:
- Небожители, трепещите! Он родился, мой сын! Он завоюет для меня землю! Землю и небо!
И обезумевшему от перепадов их голосов эху стало некуда в тесных каменных переходах деться. Стало эхо ронять с потолка камешки и наросты - на головы мелкой нечисти их ронять. И только так понемногу угомонилась писклявая нечисть. Один Велес теперь голосом громыхал:
- Мой! Мой сын! Мой и больше ничей!
И уж так ему под землей стало тесно, как не бывало еще никогда. И пошел бог Велес к подземному озеру - жар, ударивший в голову холодной водой унять, разлечься в темной воде и мечтами о грядущих победах забыться.

4

Летела над Селищем птица воробей. Летела, дивилась: ни души не осталось в Селище, любое зернышко бери, любое семечко хватай. До самого края Селища долетела птица воробей, до поляны, где возле священных камней дуб Перунов стоял. Ах, вот они где, люди все, до последнего малолетнего ребеночка - вокруг черного, мертвого дуба скопились, на князя своего, на Родовита, во все глаза смотрят. И хорошо, пусть стоят, пусть смотрят, птице воробью этого только и надо. Чирк, порх! - и обратно полетел воробей, птица хотя и малая, а смышленая, заприметила она зерно, которое во дворе у Веснухи, у жерновов, лежало, вернулась птица во двор, - хорошо, никто теперь не прогонит.
А дуб этот черный, огромный, мертвый, потому для людей священным был, что молния Перунова в нем побывала - сам бог Перун коснулся его, на три части силой своей расщепил и этим силу свою в нем оставил. С тех пор одному Родовиту дерева этого было касаться дано. Вот и стоял сейчас князь, спиною к дубу прижавшись, силы и мудрости у священного дуба просил, а ребеночка змееморденького перед собой на холстине держал.
Вокруг Родовита люди стояли, молчали в оцепенении, ждали, кто первым осмелится слово сказать. От Яси ждали этого меньше всего. Но вот не вернулся ее Летяй из похода и что ей осталось? Только за Утю, за мальчику своего конопатого, сердцем обмирать. Шагнула Яся вперед и сказала негромко:
- Боимся, беде быть.
И тут же разом другие заговорили. Удал крикнул:
- Почему он не человек?
А Веснуха, жена его, сняла с себя золотой браслет с двумя диковинными зверями и к дубу Перунову кинула:
- Боимся, прогневали мы богов.
И другие женщины тоже стали с себя украшения золотые снимать, которые вот, только что, в реке обрели. Бросили их к корням священного дерева и еще руки о подолы отерли, как после нечистого. А те, которые куски пестрой ткани держали, те и их к дереву побросали.
Молчал Родовит. То людей своих взглядом обводил, то опускал его на ощерившегося младенца. Хотел Родовит все слова выслушать, пусть и самые горькие, потому и молчал.
Слово это - "змеёныш" - первым кузнец Сила сказал. Прибежал с большою корзиною уже после всех, на колени перед Родовитом рухнул:
- Князь-отец! Положи ты змеёныша этого вот в нее, сделай милость! На воду опустим. И пусть себе уплывает - до самой Закатной реки!
И люди тут же слово это подхватили:
- Змеёныш!
- А ведь точно - змеёныш!
И Ягодка, которая чуть в стороне, возле Лады стояла, в Ладин подол головку зарыла, чтобы смеха ее не услышал отец, и прошептала:
- Ну вылитый зми-ионыш!
Выслушал всех Родовит, еще раз на младенца взглянул, которого ему княгинюшка его любимая Лиска вместо себя оставила, прижал младенца к груди покрепче и начал так:
- Когда Велес-бог похитил Мокошь-богиню и она родила от него близнецов - девочку с одним глазом...
- Одноглазую Лихо, - кивнули люди, им ли этого было не знать?
- ... и мальчика с волчьей пастью, - властно напомнил им князь.
- Коловула, - весело крикнула Ягодка.
- Коловула, - кивнул ей отец. - Что же? Разве Мокошь их бросила в реку, разве не вскормила их грудью? И разве тот, чье имя вымолвить разом не хватит силы...
- Всемогущий Пе... - благоговейно прошептали мужчины.
-... рун! рун! рун! - шепотом подхватили женщины.
- Разве он проклял этих детей? - уже яростно выкрикнул князь. - Боги дали мне долгожданного сына! Я не к вам с ним пришел, а к Перунову дубу! Я не вас хочу слушать! Я буду слушать богов!
Взглядом призвал Родовит к себе Ладу, и в тот же миг Лада уже возле стояла. Бережно переложил Родовит к ней на руки ребенка, а сам тронул ладонью свой оберег и внутрь Перунова дуба вошел. Наклонился, взял от корней чашу с хмелем - одна Лада знала, какие травки надо собрать и как из травок этих настой сварить, чтобы только немного отпил его Родовит, и стали слышны ему богов голоса.
Вот сделал Родовит один глоток - и люди, что стояли вокруг Перунова дуба, глаза свои крепко закрыли. Вот сделал их князь второй глоток - люди подняли свои головы к небу. Вот третий глоток сделал их князь - взяли люди друг друга за руки, только бы князю помочь волю богов расслышать - и двинулись маленькими шагами по кругу. И вот уже стоны до них донеслись: "Мм-м-м-ы! Ы-ы-ы!" - прежде чем говорить голосами богов всегда стонал Родовит, потом выл, потом внутри священного дерева вздрагивал, бился. И только потом - не всегда, а лишь если была на то воля богов, - начинал разговаривать их голосами.
В этот раз много дольше обычного маялся в дубе Перуновом князь, стенал, выл, хрипел. И наконец-таки тоненько произнес:
- Жа-а? Жа-а-абр?! - а после вдруг как закричал раскатисто, громово: - Жар! Жар! Жар! - И вышел из дерева, градом пота облитый.
Открыли люди глаза - чуть душа в Родовите держалась. А по лицу улыбка плыла, неземная еще, нездешняя:
- Боги сказали: его зовут Жар! Боги не гневаются, - и на траву устало присел.
Первыми дети запрыгали - Утя, Заяц, Щука - и в ладоши забили:
- Боги не гневаются!
А взрослые - те же дети, когда боги с ними заговорят. И взрослые стали в ладоши друг друга бить, весело повторяя:
- Беды не будет!
- Боги дали ему имя!
- Боги не гневаются!
- Хорошее имя "Жар"!
А кузнец Сила на радостях к высокому берегу побежал, корзину свою пустую подальше в Сныпять забросил.
Одна Ягодка со всеми вместе никак обрадоваться не могла. Возле Лады стояла, испуганно на змееныша косилась, когда Родовит подошел к ней:
- Ягодка, дочка! - и ладонь на голову положил. - Ведь это - твой брат. Нам придется... ну да... всегда-всегда хотеть его видеть, - и руку девочкину в свою взял, чтобы она погладила остромордого мальчика.
И Лада ей тоже глазами сказала: не бойся, погладь, - и склонилась к ней вместе с ребеночком. А только Жар в это самое время пасть свою приоткрыл и муху зубами схватил, которая мимо летела.
Взвизгнула Ягодка, руку одернула:
- Не всегда! Не всегда! Никогда! - И убежала к реке.
И с высокого берега стало ей видно, как по воде пустая корзина плывет.
"Лучше бы я в той корзине плыла, - подумала Ягодка. - От такого-то братца!"
А люди шумно и весело разбирали из-под Перунова дуба свои украшения и куски пестрой и легкой ткани - раз уж боги на них ничуть не прогневались.

5

Вот нерешенный вопрос: видели ли люди своих богов? Тот же князь Родовит, когда входил в священное дерево, видел он их или только слышал? Правда ли, что у Перуна усы были еще длинней бороды? Правда ли, что на слух он был туг, оттого что железная колесница в самые уши его гремела? А у Мокоши, правда ли, длинные медвяные волосы сами собой змеились, стоило лишь богине прогневаться, а сарафаны ее полотняные сами собой цвет меняли? Радостная богиня была - и голубела, и желтела материя, а охватит бывало ее печаль - и сарафан на ней в темное тут же окрасится. Да и сарафаны ли были на ней - кто это видел? Высоко, далеко жили боги - в небесном саду. Мокошь веретенное дерево растила да за веретенцами на нем зорко присматривала. Каждое веретенце - жизнь человеческая. Истончится нить - человеку болеть. А совсем перетрется - и нет на земле человека, тогда ему жить уже за Закатной рекой! А кто сильно прогневает Мокошь-богиню, тому она и сама может нить оборвать. Или не может сама? Или у Перуна сначала совета спросит?
Далеко, высоко жили боги. Их сына, Симаргла, юношу о семи мечах, того хоть изредка видели в небе, не все видели - одни лишь наихрабрейшие воины и только лишь в миг самого страшного боя. А Мокошь-богиню, а Перуна-бога видел ли кто? Грохот Перуновой колесницы слышали. И палицы его огненные, которые он с колесницы метал, видели и по многажды раз. А вот усы его серебристые были ли длинней бороды? Не знали, спорили люди. Потому что в небесном саду никому из людей побывать не дано.
Истончилось, оборвалось княгини Лиски веретено, а само ли оно оборвалось или Мокошь оборвала? Тоже спорили люди. А только нет, не рвала ее нити Мокошь, не было ей за что гневаться на молодую княгиню, а что Велес-бог Лиску однажды украл, медведем огромным прикинулся, схватил княгиню в охапку, Мамушка и охнуть не успела, по берегу Сныпяти они шли - разве княгинина в том вина? Это Велес неугомонный снова созорничал!
Подняла Мокошь Лиски, княгини, веретено, немного в руках его подержала да и бросила в небесную реку. По небесному саду еще шире Сныпяти текла голубая река. Смотрела в ее воды богиня Мокошь и знала про всё, что случается у людей. Вынет Мокошь из медвяных волос своих золотой гребень, проведет им по небесной реке, одними губами шепнет:
- Вода туда, вода сюда. Прийди, беда! Уйди, беда! - и вмиг всё увидит.
Вот и сейчас провела она по голубой воде своим гребнем, пошла по голубой воде рябь... А только рассеялась водяные дорожки, увидела Мокошь младенца Жара. На руках его, в белой холстине нес Родовит от Перунова дуба.
И уж так некрасивый этот мальчонка на Велеса был похож, что богиня развеселилась. Низко-низко склонилась к воде:
- Скучно мне, маленький, - прошептала. - Уже нет терпения ждать, когда в этой вечности хоть что-нибудь да случится. Расти не по дням, расти с каждым вздохом, малыш! Разбуди, распали, рассерди этих глиняных человечков!
Не заметила Мокошь, что Перун стоял чуть пониже, коней своих черных из небесной реки поил. Услышал Перун ее шепот, спросил:
- С кем это ты, жена?
Только на миг смутилась богиня, голову от воды повернула:
- С тобой! С кем же еще, мой громовержец?
- А со мной надо громко! Я шепота не разбираю, - не умел лукавить Перун.
Рассмеялась богиня и одежды на ней сделались изумрудными, как иные жуки на земле.
- Я что говорю? А вот мог ли бы ты прогневать людей?! - и опять рассмеялась.
- Я?! Прогневать? - расслышал Перун, а все равно ушам не поверил. - Не люди меня, а я их?
- Да! Да! - весело закивала богиня.
Погладил Перун гриву коню, подумал, плечами пожал:
- Люди не смеют гневаться на богов!
Встала Мокошь с земли, волосами медвяными тряхнула и снова их золотою гребенкою собрала:
- Скучно мне. Ох, и скучно с тобой!
Знала, не расслышит ее Перун. Вот и пусть подумает, что за ним последнее слово осталось. И легко пошла вверх по небесной реке. Там, в верховьях, олени ходили, колокольчиками глиняными звенели - на рогах у них колокольчики эти росли. Если удастся оленя поймать да забраться верхом, весело будет на нем скакать по небесному саду. С дерева жизни яблоко наливное взяла - чем приманить ветвистого зверя будет. И опять про Жара, про младенца Велесова, подумала. К губам золотистое яблоко поднесла и в него улыбнулась. Когда есть чего ждать, - богам, как и людям, всегда от этого хорошо.


Прошли три лета

1

Давно не была у людей Фефила, с тех пор как маленький Жар цапнул ее за хвост, догнал и опять укусил - заскулила Фефила, сложилось в клубок и укатилась обратно - в чистое поле. Больше других людей Фефила с княгиней Лиской дружила. У одной у нее на коленях могла сидеть. Ей одной шерстку свою огненную гладить позволяла. А загрустит Лиска, оттого что князь ее снова в поход ушел, нарвет ей Фефила в поле разных цветов, охапку к ногам ее сложит - и улыбнется княгиня, и станет себе или Ягодке венок из цветов плести. А то и Фефиле маленький, пестрый веночек сплетет, а Ягодка за ней по всему двору носится, одеть его на Фефилу хочет. Только нелепо это зверьку - в венок наряжатся. Спрячется Фефила в высокой траве, а Ягодка от обиды заплачет, ногами затопает, и тогда несет ей Фефила в цепкой лапе гостинец - землянику на веточке. А девочка от этого вот уже и снова смеется.
Три лета не была у людей Фефила. Три лета не было в чистом поле ни ягод, ни зеленой травы. Сушь на земле три лета стояла. Выскочила Фефила из глубокой своей, прохладной норы, сухой стебелек пососала и уж так ей вдруг захотелось на Ягодку посмотреть, подросла ли она, стала ли на княгиню Лиску похожей, - сложилась Фефила в клубок и покатилась по желтой, пожухлой траве. А когда катится надоедало, на задних лапах своих бежала, по-заячьи длинных.
Вот наконец и до Селища добралась. На холмик вскочила, по сторонам огляделась и глазам не поверила: вместо широкой реки, Сныпяти вместо, грязь лежит. И в грязи этой овцы, козы, коровы языками воду выискивают. А люди уже и не ищут воды. Так донную эту грязь бадьями черпают и носят на свои огороды. И там росточки ею обкладывают.
Добежала Фефила до княжеского двора, сухую траву осторожно раздвинула и опять глазам не поверила: до чего же вымахал этот звероподобный Жар за три лета - в половину взрослого человека стал. А ведет себя как младенец, сидит под навесом и ноет:
- Пи-и-ить! Пи-и-ить!
А Мамушка с Ладой при нем с ног уже сбились. Одна у одной козы пустые соски теребит, другая вторую козу напрасно терзает, нацедят в миску по две-три капли и Жару несут. А он слизнет их своим двойным, как у змеи, языком, и снова:
- Еще хочу-у!
Промокнет ему Мамушка тряпочкой пасть, скажет ласково:
- Храни тебя Перун, - и обратно к козе бежит.
Фыркнула на это Фефила и снова двинулась в путь - вниз, по склону, к реке. Через влажное русло брезгливо перебежала. Лапы о сухие травинки обтерла. Стала высохшим камышом пробираться. От пуха его расчихалась: "Пфи, пфи!" - и вот - детские голоса различила. Побежала на них и увидела: Ягодка, Щука, а с ними Утя и Заяц ползают по земле, выдергивают травинки какие-то и корешки их сосут.
- Три лета как с нами живет, и всё сушь! - это Заяц, лопоухий мальчик, сказал.
А Утя лицо свое в конопушках к нему обернул:
- И моя мать так говорит: зря его боги Жаром назвали.
- Они тебя, Утя, забыли позвать на совет и спросить! - это девочка Щука выросла над ковылем и снова на корточки села.
Здесь, за бурыми гребешками, шел у них с Ягодкой совсем другой разговор.
- А еще, когда я стану княгиней, - шепотом Ягодка говорила, - я смогу входить в Перуново дерево!
- И что?! И Перун тебя не убьет?!
- Я же буду княгиней, - смеялась на ее непонятливость Ягодка.
А Щука от этого всей душой обмирала:
- Нет! Я бы всё равно не посмела!
Могла ли Фефила понять их слова? Это еще один нерешенный вопрос. И другой: сколько человеческих слов она понимала? Или она понимала людей по их вздохам, по взглядам, по движениям рук?
Люди знали: боги сотворили Фефилу много раньше людей. Бог Сварог сотворил, одну палочку о другую потер, искорку огненную высек и душу в нее вдохнул. Пусть, мол, причуда эта тоже водится в небесном саду. Но только не прижилась в нем Фефила. А почему? Не знали, спорили люди.
Раздвинул зверек ковыль, увидели его дети, руками всплеснули:
- Фефила! Вернулась! - и сразу все эти споры, которые матери их между собою вели, когда вместе сходились и пряли, - эти споры и дети припомнили.
И пока за Фефилой бежали - потому что она только мордочку им свою из сухой травы показала и неведомо куда понеслась - бежали за нею и тоже, как взрослые, спорили: какая живет в Фефиле душа, звериная, вечная, а может быть, человеческая? И, если эта душа от бога Сварога, зачем она бегает с ней по земле?
А привела их Фефила в глубокий тенистый овраг, весь корнями деревьев проросший - к роднику, о котором дети не знали. И пока они жадно пили холодную воду, и пока, напившись уже, со смехом обливали друг друга, Фефила исчезла. Вот только что на земляном бугорке сидела, а вот ее уже и нету нигде. Напрасно Заяц и Утя искали подземный лаз в извилистых корнях дуба, напрасно Ягодка выскочила на луг и во все стороны прокричала:
- Фефила! Фефила! Я хочу видеть тебя всегда-всегда!
А по дороге домой дети твердо решили, что душа у зверька хотя бы наполовину, а человеческая, и что Фефила поэтому еще обязательно к ним вернется.

2

Волосы у этих людей были густые и черные, как воронье крыло, а глаза у них были сине-серые, как ягода голубика. На груди люди эти носили не железные обереги, а отлитые из золота амулеты. И шлемы их тоже были украшены золотом. Даже кони их на конских своих головах имели солнцем сверкающие налобники. Но больше золота, больше жен своих и детей, эти люди любили степь, простор, ветер в гривах своих коней и лихие набеги. Люди Родовита называли их степняками, а когда брали в плен, то кащеями, но только были черноволосые эти люди беспримерно храбры и в плен попадались на удивление редко.
Тридцать всадников-степняков поили своих коней из обмелевшего озера. А тридцать первым был среди них мальчик от роду всего семи лет. Степняки к нему обращались почтительно: маленький князь. Был этот мальчик сыном их предводителя. В седле он сидел уверенно, на взрослых смотрел дерзко, а на пожилого своего наставника, который следовал за мальчиком по пятам, и с раздражением порою смотрел. На подбородке и на левом плече были у мальчика шрамы - слишком отчаянно он учился владеть саблею и ножом. Но поход этот был у мальчика первым. Семь дней перехода по безводной степи немало его утомили. И поэтому, когда в белом, выцветшем небе он увидел не то мираж, не то полупрозрачное облако, так похожее на огромного воина, обвешенного семью мечами, и увидел, как воин этот своими мечами играет, - не поверил мальчик глазам, он решил, что это ему от усталости примерещилось, и поспешно зажмурился. А когда он снова глаза открыл, Симаргла в небе над ним уже не было. Выдохнул мальчик, ловко спрыгнул с коня и повлек его к светлой озерной воде - хорошо напоить перед оставшимся, последним, самым трудным переходом.

3

Всего три лета прошло, а до чего же состарился Родовит. Русые его волосы стали седыми. Лицо изрубили морщины. А княжеский посох, прежде - только знак его власти - теперь еще был ему и опорой.
Тяжело опирался на посох свой Родовит и вел за собою людей, от княжеского дома их вел на капище, к идолам Перуна и Мокоши. Три лета почти ничего не родила земля. Три лета от бескормицы падал скот. Выживали люди охотой, выживали рыбой в реке. Но когда в последнее это лето пересохла и Сныпять, отчаялся Родовит. Не в первый раз вел он своих людей на поклон к верховным богам. Но в первый раз вел и не знал, слышат ли боги их мольбы, их стоны, их заклинания. Или и вправду Перун стал до того уже на ухо туг, что сколько с земли ни кричи, а до неба не докричишься?
А люди сегодня надеялись больше прежнего: они вели богам небывало тучную жертву, они вели на заклание быка. Вели и надеялись: если и не услышит Перун голосов, то сладостный дым различит непременно. И на коленях стояли, и руки к идолам деревянным тянули, - пока кузнец Сила резал быку яремную вену, - с особенной страстью. Знали люди: любит Перун их страх, хочет видеть их трепет.
А Лада тем временем вынула из принесенной бадьи горсть черной грязи. И обмазала грязью сначала лицо, потом шею. Вынула новую горсть и обмазала ею грудь. И живот, и спину, и ноги, пока не стала от грязи вся черной, и тогда по земле покатилась, будто сама землей сделалась. А Родовит, будто был он уже не князь у людей, а повелитель на небе, стал вокруг Лады ходить и посохом землю вокруг нее протыкать - не посохом будто - будто молниями живыми. И люди упали на землю от страха и благоговения, и спрятали лица в траву, и головы накрыли руками.
И Ягодка тоже, как все, полежала немного, а потом поднялась и решила княгиню Лиску проведать. Высокий курган, в котором лежала княгиня, был близко от капища. И пока не видел никто, пока все на земле лежали, девочка побежала к нему. Спряталась за покатым его холмом и щекой к кургану прижалась:
- Мама, мамочка, - зашептала. - Я вот думаю всё: а кто же из нас двоих будет княжить? Ведь змеёныш... ой, я хотела сказать, мой братец, Жар... Мне очень жаль, мамочка, но он же не совсем человек.
И вдруг кто-то хмыкнул у нее за спиной. Испугалась Ягодка, оглянулась, а там уже Жар стоял. И в его желто-зеленых глазах такая непроглядность была, как если в болото смотришь.
- Не совсем человек, - так сказал. - Не совсем, да. Чуточку зверь! - и вокруг его пасти вдруг струйка огня показалась.
Когда злился Жар, когда собой не владел, стал у него теперь огонь вокруг пасти бывать.
Испугалась, вскочила Ягодка, стала от брата пятиться, а он новой струйкой огня на нее дыхнул - узкой, длинной, и прожег ей подол, и колено немного обжег.
Послюнявила Ягодка ладонь, потерла ею колено и услышала:
- Ягода! Жар! - это Мамушка спохватилась, прибежала пропавших детей искать. Потому что нельзя никому отлучаться, когда люди и боги между собой говорят.
За одну руку Ягодку ухватила, другой рукой Жара взяла и обратно их к капищу повела:
- Как не стыдно! Как можно! Перун видит всё!
Идет Ягодка, чуть хромает, не заплакать старается. А Жар вприпрыжку бежит, на сестру зеленым довольным глазом посматривает.
- Камень, дай огонь! Огонь, выйди из камня! - это кузнец Сила возле жаровни сидел, огонь развести не мог.
Увидел детей Родовит, крикнул:
- Жар! Сынок, пойди, помоги! Ты же можешь!
Вырвал свою руку у Мамушки Жар, грудь от важности выпятил. Подбежал к жаровне, воздуха в себя побольше набрал да как дунул огнем - так поленья и запылали.
Закивал Родовит:
- Спаси тебя бог, сынок!
И люди этому тоже обрадовались, улыбаться змеёнышу стали:
- Храни тебя Перун!
Быстро дым от поленьев до бычьего мяса добрался. Бычье мясо пробрал и вот уже к небу сизым запахом потянулся. Взялись тогда люди за руки и стали маленькими шажками по большому кругу ходить. А внутри этого круга Родовит посохом потрясал:
- Тот, чье имя вымолвить разом не хватит силы! О великий Пе...
- Пе... пе... - затянули мужчины.
- ...рун! рун! рун! - с трепетом выдохнули женщины.
И Ягодка вместе с ними, как ни болело колено, потому что иначе нельзя:
- ...рун, рун, рун!
- Мы - твои люди! Ты - наш повелитель! Окропи же, омой свою землю! Войди в нее! Осчастливь! - и застыл Родовит, и к небу обе руки воздел, и голову к небу закинул.

4

Видели, нет ли люди своих богов - вот до сих пор нерешенный вопрос. Но в том, что боги своих людей видели и о каждом их шаге знали, нет никакой загадки. И мольбы их слышали, и ароматы их жертвенных приношений вкушали. А безмолвствовали боги оттого, что хотели своих людей испытать. Больше Мокошь хотела, а Перун бывал ее капризам послушен.
Среди небесного сада стоял большой колодец из камня. Не вода в том колодце плескалась - синее небо. А в дни жертвенных приношений, - не синее небо - тучные ароматы. Опустит Мокошь в небесный колодец серебряную бадью, к губам ее поднесет, испробует аромат принесенного в жертву животного и Перуну бадью передаст. Вкусит Перун из бадьи и морщины на суровом его лицо разгладятся.
Было так и сейчас. Сначала из бадьи отведала угощения Мокошь, но все равно сказала с насмешкой:
- Их безропотность не от ума!
Потом вкусил из бадьи Перун. Огладил усы, улыбнулся:
- Безропотность - их лучшая добродетель!
Но Мокошь не унималась, хотя и взяла у него бадью, и с удовольствием снова вкусила:
- Стрибог сотворил их из слишком грубого вещества. Их глиняные головы пусты до трескучего звона! Отчего бы им не пойти и не поклониться Дажьбогу, чтобы он их не жег своими лучами, чтобы остался хоть на день под землей? Отчего бы им к Велесу не пойти и не поклониться: пусть хотя бы болотной воды им дал или речку подземную к ним наверх отпустил... Почему? Потому что глупы!
- Потому что, - рассердился Перун, - они чтут мой закон! Потому что Дажьбог должен быть всякий день в небе, а Велес всякий день под землей! - и бадью у Мокоши не взял - выхватил. Зачерпнул пахучего дыма, отхлебнул его и сказал: - Всё! Больше испытывать Родовита не буду! Нет у меня в Родовите и в его людях сомнения! Так и знай! Моя колесница ржавеет. Мои кони истосковались без ветра! - и так громыхнул бадьей о колодец, что вздрогнула Мокошь.
И люди внизу, на земле, расслышали этот грохот и посмотрели в ясное небо с надеждой - не первый ли это гром?
Закусила губу, обиделась Мокошь, и тут же пряди вокруг лица зазмеились.
А Перун уже твердо вышагивал по небесным пригоркам. Он шел к долине небесной реки. Там паслись его кони, там же стояла и железная колесница.

5

Не ливня страшилась Фефила. От ливня было легко укрыться в норе. Она и сидела сейчас у норы, готовясь в ней пережить непогоду. Черные тучи наползали на синее небо, а сверху, по тучам, уже громыхал в своей колеснице Перун. Но нет, не от близости грозного бога перехватило у Фефилы дыхание. От чего-то другого. Но от чего?
Почему-то дрожало не только небо, дрожала еще и земля. И воздух тоже дрожал и пах чужими конями. Чужими конями и чужими людьми на них! Охнув, - не потому что ливень обрушился сразу, а потому что эти чужие люди были совсем уже близко, - Фефила сорвала лапкой сухую травинку, от волнения перетерла ее в труху и мокрая, всклокоченная, растревоженная, полезла в нору.


Степняки

1

Что было людям всего дороже - что вода с небес текла в их подставленные ладони или - что Перун наконец их расслышал, расслышал и просьбе их внял? На этот вопрос не может быть правильного ответа, потому что неправилен сам этот вопрос. Внял Перун - и хляби разверзлись. Расслышал - и окропил, омыл землю, и вошел, и сделал ее плодовитой. И оттого, что их бог снова был с ними, люди прыгали, точно дети, а дети, будто взрослые люди, падали на мокрую землю, катались по ней и ее целовали. А дождавшись, когда наконец появятся лужи, Заяц, Утя, а следом и Щука, и Ягодка, а следом и Жар стали в них прыгать, весело топать ногами, и даже Удал, даже Яся, даже Сила, кузнец, вскоре последовали за ними - слава Перуну, луж хватило на всех.
Лишь один Родовит стоял неподвижно, опирался на посох и глядел в деревянные лики. В то, как сильно они изменились. Прежде иссохшие, суровые, мрачные, боги смотрели теперь без прежней угрозы. Строгость осталась. Но жесткая складка между бровей Перуна ушла. И у Мокоши то недоброе, что таилось в двух глубоких морщинах у рта, вдруг разгладилось и исчезло.
И впервые за три этих лета ощутил Родовит, что тоска, превратившая его сердце в ком засохшей земли, - по княгине Лиске тоска, - отступает. Не отступает - смягчается. Оттого ли что боги снова были к нему добры? Оттого ли что Ягодка, ловко прыгавшая по лужам вместе с другими детьми, но насколько же их ловчее, лукавее, веселее, прелестнее, каждым движением своим, каждым взглядом повторяла княгиню Лиску? Не взяла она материны черты целиком, как берет их, к примеру, медвежонок у мамы своей, медведицы. Но повадкой, оглядкой, улыбкой и статью была она в мать. И так ему хорошо ее было видеть сейчас, что стоял Родовит и не знал - это ливень один или вместе с ливнем и постыдные слезы плутают в морщинах, сбегаются в бороду. И чтобы постыдное это скорей оборвать, обернулся князь снова к Перуну:
- О ты, - прошептал, - чье имя вымолвить разом не хватит сил, ибо в имени твоем - мощь, а в милости твоей - жизнь, научи, как еще мне благодарить тебя?
А только на том мир стоит, что у каждого племени есть свои боги. И они, как умеют, стараются для своих. А иначе было нельзя объяснить, как смогли степняки обойти все их дозоры.
Страшный крик "степняки" донесся сквозь ливень, сквозь грохот Перуновой колесницы. Дети с женщинами сразу же бросились в лес, как бросались всегда, только слово это заслышав. Крик принесся от Селища. И оттуда же мчался к капищу лошадиный табун. А потом стало видно, что гонит его Ляс, сказитель, почти обезноженный столетний старик. И вместе с ним Дар, гончар, тоже древний, седой, хромоногий. К хвостам нескольких лошадей оказались привязанными мечи, по полдюжины к каждому. Разобрали их во мгновение ока. Вскочили на худосочных коней. И кони, вдруг позабыв про бескормицу, вспомнили радость ветра и круговерть, и отчаянность боя, и понесли своих седоков так быстро, как в три этих лета ни разу еще не носили.
Им вслед, обессиленные, сидящие среди капища, щедро поливаемые дождем, смотрели два старика, Ляс и Дар, а еще смотрели они друг на друга и думали каждый про каждого: "Неужели этот древний старик, который уже и дышит едва, только что мог бежать? Не иначе как Мокошь своей властной рукой держала сейчас его нить".

2

Степняки хотели отбить у людей Родовита скот. За ним и пришли. А при стаде коров оказалась Веснуха, ее был черед в этот день находиться при стаде. Схватили они Веснуху, связали, поперек коня положили - тоже добыча. Все случилось быстро, легко. Предводитель степняков был доволен. Он оглянулся - поодаль, на кустистом пригорке, на небольшом, коренастом коне, сидел его семилетний сын, будущий воин. Сидел неподвижно, непроницаемо, бестревожно, будто варан под палящим солнцем сидел. И только большие его глаза, обычно быстрые, дерзкие, смотрели зачарованно, пылко. Мальчик гордился отцом, он им любовался. И в ответ на это отец ловко, крест-накрест разрубил своей саблей струи дождя.
Первым людей Родовита увидел наставник. Он таился на том же пригорке, в высоких кустах, рядом с маленьким князем. Но смотрел мудрый старик в сторону чистого поля. Оттуда, сделав немалый крюк, воины Родовита неслись сквозь потоки воды, - казалось, что это сама кипящая под ногами их тощих коней стремнина, несет их вперед.
- Эгер герга! - в отчаянии крикнул наставник. - Эгер! Герга! - и приподнялся в седле. Рукой он указывал в сторону чистого поля. Но степняки, как один, посмотрели назад. Они были уверены, что светловолосые люди станут преследовать их со стороны поселения.
- Эгер герга! - в ужасе закричал и маленький князь.
Но прежде, чем степняки, воинов Родовита увидели угнанные коровы. Увидели, в страхе шарахнулись, побежали, ворвались в ряды степняков, смешали их, дерзко прорвали, сбросили двух седоков, а одного из коней оставили со вспоротым брюхом лежать на земле.
Следом обрушились на степняков воины Родовита.
От волнения маленький князь стиснул зубы. Напрасно наставник твердил ему, что пора уходить, спасаться, бежать. Не спасаться надо было - спасать. И увидев, как над отцом занесен страшный железный меч, мальчик крикнул:
- Герга, эндер! - и отец услышал его, от меча увернулся и вот уже сам замахнулся на седого бородача.
Родовита и предводителя степняков бой притиснул друг к другу. И посыпались, полетели во все стороны искры.
То, что Симаргл появился в небе над боем, воинов Родовита удивить не могло. Могло ободрить, могло вдохновить, имей они хотя бы мгновение оторваться от сражения взглядом. Но маленький князь был увиденным потрясен: среди черных грохочущих туч в небе высился юноша и легко играл сразу семью своими мечами. Мальчик не мог отвести от небесного воина взгляда. Напрасно тянул наставник за повод его кряжистого коня, напрасно кричал, что пора уходить, потом будет поздно. Голос наставника доносился до мальчика из далекого далека, будто бы с облака, и напротив, перезвон порхающих в небе мечей звучал совсем близко и казался прекрасной, неслыханной музыкой.
Картины, одна ужасней другой, проносились тем временем перед глазами наставника и - оставались невидимыми для его семилетнего ученика. Вот кузнец Сила размахнулся и от плеча до самого пояса разрубил черноволосого воина - и кольчуга была ему, силачу, не помеха! А вот и степняк изловчился - прямо в глаз угодил стрелой Кореню, мальчишке почти, внуку старого гончара. Спрятал Корень свое лицо в руки, и между дрожащими пальцами темная кровь засочилась. А вот в самой гуще сражения Удал закричал - бешено, дико - увидел, как конь с седоком уносит в степь привязанную к седлу Веснуху, и закричал. И, дорогу себе прорубив, - будто просеку положив, - пустил своего коня следом. Вот настиг уже, меч уже вонзил в степняка. И руку уже протянул, коснулся Веснухи, но споткнулся конь под Удалом, угодила в ногу коню перистая стрела. Поскользнулся конь на мокрой земле, рухнул на землю с него Удал. От отчаяния на груди рубаху рванул, побежал по жидкой земле, да разве своими ногами догонишь? Рыжий конь уносил от него степняка, уносил его меч - он торчал у всадника между ребер, - и Веснуху его уносил, она поперек седла привязанная лежала. Вернулся Удал и в отчаянии стал поднимать с земли своего подраненного коня. За поводья сначала тащил, а потом и руками жилистыми приподнимал, как жеребенка малого...
Опомнился маленький князь, когда закричал отец. Опомнился, отвел от Симаргла почти невидящий взгляд... Отец кричал, казалось, не ртом, а кроваво распахнутым горлом, и сползал с коня вниз. Дождь усилился. Но и слезы тоже не давали мальчику видеть, что происходит с отцом там, на черной земле. Чей-то конь проскакал по его груди. Чьи-то руки - свои, в черных кожаных перетяжках - подхватили, поволокли - не отца, уже только тело. И тогда маленький князь закричал - более не имело смысла таиться - он хотел быть убитым немедленно, здесь, сейчас, как отец. Он кричал, не видя вокруг уже ничего - ни того, как стремительно уносились прочь степняки, ни того, как погиб его верный наставник, схватившись с Калиной, братом Кореня, старшим внуком старого гончара.
Он кричал, а маленький кряжистый конь уносил его прочь. И его не убили. Его даже не взяли в плен. Кто знает, быть может, конь нашел бы дорогу к их дому. Ливень больше не лил. Солнце медленно опускалось в бурый, запекшийся возле края неба закат. Конь уверенно шел по влажной земле, когда встретился мальчику в чистом поле взмыленный всадник - из чужаков, в ошметках рубахи. Конь под ним заметно хромал. Это Удал возвращался после напрасной погони. Не догнал он Веснуху, не спас. И когда вдруг увидел перед собою мальчишку - степняка, в этом не было у Удала сомнений, - подхватил его, как зайчонка, за шиворот:
- У, мразь степная! - рубаху дорвал на себе, хотел уже было мальчишку связать, а у того нож за поясом оказался. Пришлось еще с ним на земле повозиться, руку поранить, пока нож отбирал. Да и после рычал мальчишка, кусался - до того был упорный, не сразу себя дал связать. А только бросил Удал его поперек своего коня, усмехнулся:
- Лежи тихо, кащей!
А мальчишка ему на это:
- Йор кащей!
Потому что это и степняки понимали: кащей - пленник значит.


Кащей и Ягда

1

Не для сна была эта ночь. Даже коровы и те уснуть не могли после нечаянного своего сражения со степняками, стояли в хлеву и били копытами. И кони спали тоже не все, а те, что в стойлах уснули всё же, ржали во сне, храпели и ширили ноздри. А о людях нечего и говорить - ни один в эту ночь глаз не сомкнул. Кто раны свои лечил заговорами и отварами, кто лечить помогал, кто о подвигах своих в пятый раз с одного и того же места рассказывал, а кто рассказ этот с жадностью слушал. Хотя все: и кто слушал, и кто говорил, знали - самые лучшие об их победе слова, не к ним - к Лясу придут. Да ведь этого же еще было ждать нужно!
И дети по лавкам своим ворочались, тоже не спали, мальчишку из степняков забыть не могли. Засадили мальчишку этого в деревянную клетку, кур из нее в сарайчик выгнали, а мальчишку вместо них засадили. Цепь к ноге приковали - точно не убежит. Это Заяц так думал, сын Удала. Потому что Удал сам кащея на цепь сажал. И потом еще долго, дотемна, с Родовитом в дому княжеском разговаривал. Заяц знает о чем: чтоб степняшку на мать его, на Веснуху, сменять. Только для этого целый отряд снаряжать пришлось бы. Так ему Родовит про это сказал, а еще он сказал, что нельзя сейчас этого делать: от бескормицы люди и кони слабы. Нет, нельзя им такими в Дикое поле соваться!
Потому и Удал в эту ночь не спал, думал, Веснуху-то все равно выручать было надо. А как?
И Утя с Ясей не спали. Лучину жгли, Летяя, отца вспоминали, какой он у них храбрый воин был. И сегодня будь он со всеми в бою, он бы один половину врагов положил. Это Утя так говорил. А Яся не спорила, гладила своего конопатого мальчика, у него даже на затылке конопушки сидели - густо, затейливо, как на перепелином яйце, - гладила Яся ему рыжий затылок, улыбалась, кивала.
А Ягодка у себя на лавке оттого не могла уснуть, что в жизни своей не видела такого черноволосого, такого дерзкого и, по всему видно было, храброго мальчика. А еще оттого, что если Удал его заберет и на Веснуху сменяет, то всё - больше Ягодка никогда его не увидит.
Мальчик в клетке тоже не спал. От земли тянуло холодом и дождем. В животе было пусто. Куриный помет лепился повсюду - к полу, к прутьям, к коже его штанов, и в помете торчали мелкие перья. Луна, как отрубленная голова, лежала в черной траве. И так же кругло и ярко светились перед его глазами лица светловолосых мужчин, - один из них бился с его отцом, но кто? Вечером светловолосые воины приходили в княжеский двор и толпились вокруг, и руки совали в клетку, чтобы потрогать его, а многие - чтобы щипнуть. Женщины были немного добрей, они щупали его жесткие, черные волосы, и дивились им, кажется, больше всего остального. Да и что же еще остального в нем теперь оставалось? Шлем забрали, кольчугу сорвали, нож отняли! Отца убили... И чтоб не заплакать, мальчик стал думать о девочке, княжеской дочке, - он подумал, что надо бы ей сказать - но как? - что он тоже маленький князь, а еще он подумал, что девочка эта вчера была к нему всех добрей: взрослым, конечно, она запретить не могла, но детям его обижать не давала, отталкивала их от клетки, а одного, самого злого и страшного - с пастью, как у змеи и с раздвоенным языком, - когда тот стал целить в него из лука, толкнула на землю, а лук изломала.
Дверь над высоким крыльцом приоткрылась. И эта самая девочка в белой рубахе до пят выскользнула из нее на крыльцо. Тихонько, морщась от скрипа, спустилась вниз по ступеням. И побежала к нему через двор, вся быстрая, легкая - будто танец Симаргла. И мальчик подумал: да, боги и люди, которые служат этим богам, всегда между собою похожи.
А девочка уже опустилась у клетки прямо на сырую траву. И протянула ему еду, завернутую в холстину. Тихо сказала:
- Это еда - сыр! А это еда - хлеб! Ну? Говори! Еда сыр!
Мальчик молчал. Тряпицу положил на колени, а всё, что нашел в ней, стал рвать на куски и засовывать в рот.
Девочка оказалась упрямой, с каждым новым куском говорила:
- Это - еда хлеб! Ну? Говори! Это - еда сыр!
Мальчик молча жевал. Ягодка было уже решила обидеться, потом передумала, положила ладошку себе на грудь, важно сказала:
- Это - Ягода.
И мальчик с полным ртом повторил:
- Ягда.
- Не Ягда, а Ягода! Ну? Говори!
- Ну, говоры! Ягда! - и мальчик ей улыбнулся.
Улыбка у него была до того белозубой, что светила ярче луны. Но на словах все равно получилось обидно. И девочка хмуро сказала:
- Если я Ягда, то ты - Кащей!
И улыбка у мальчика сразу погасла:
- Йор Кащей!
- Йор Кащей? Значит, йор Ягда!
И дерзкий мальчик со взрослым шрамом на подбородке вдруг покорно сказал:
- Качшей... Говоры! Ну? Качшей!
- Кащей, - очень тихо сказала девочка. - Кащей и Ягда.

2

И Ляс в эту ночь тоже не спал. Ляс и не ложился спать в эту ночь - в доме, на лавке сидел, на коленях гусли держал. Он предчувствовал: скоро с неба станут слетаться слова. И чтобы их приманить, струны трогал. Слова, они ведь на звон прилетают, как птицы на подброшенное зерно. Так полночи и просидел, глаз не смыкая, - и не зря. Под самое утро слова объявились.
Первым - после Ляса, конечно, - их услышал Удал. Не улежал, затемно поднялся и, когда шел мимо Лясова дома, вдруг услышал: старик поет - хрипло, неспешно - будто каждое слово на ощупь пробует губами и языком:
- Князя пою, чья храбрость
С Симаргловой разве сравнится!
Имя ему Родовит боги дали не зря.
Род его славен в веках и от вепря ведется, -
Вепря, в которого обернулся Перун,
Велеса-бога разя.
А другие слова Удал не расслышал уже - в чистое поле спешил. До поляны с Перуновым дубом добежал, и оттуда крикнул по-птичьи:
- Кра! Кур-курра!
И в ответ ему из-за Сныпяти донеслось:
- Цва! Цва-цва!
Это значило: у дозорных для него были вести. И помчался Удал вниз по склону, речку, узкую, мелкую, только-только водой зашуршавшую, в четыре прыжка одолел. Свистнул:
- Цвить-цвюить!
Это значило: стойте там, я иду!

3

Вот вопрос: для чего живут боги? Конечно, никому из людей Родовита не мог придти в голову этот вопрос. Каждому из его людей было ясно: боги живут потому, что не могут не жить. Боги - это и есть сама жизнь, ее, жизни, парящее вещество, вдохи, выдохи, и они же - клетка в груди, из которой эти вдохи-выдохи вылетают.
Ну а боги - они задавались подобным вопросом? Или жизнь, не имеющая конца, не имеет и цели? Придет время и задумается над этим вопросом Симаргл, предложит порассуждать об этом выросшему Кащею... И ничего утешительного для богов в рассуждении этом он не найдет.
А вот Мокошь только бы рассмеялась, залилась, как тысяча глиняных колокольчиков на ветвистых оленьих рогах, услышь она эти Кащеевы глупости. Боги живут для себя, люди живут для богов, для того живут, чтобы богов потешать, - в этом Мокошь не сомневалась. И чтобы новая, высмотренная ею в грядущем потеха - с сыном Велеса от земной женщины Лиски - зря не томила, не заставляла себя ждать понапрасну, Мокошь отправилась к Лихо и Коловулу.
Это были рожденные ею от Велеса близнецы, между собою ни в чем не похожие, вечно с друг другом ссорящиеся, друг без друга и дня не живущие - одноглазая великанша Лихо и Коловул, огромный и диковатый юноша с парой волчьих клыков, а в иные часы - просто волк, матерый, огромный, отличить его от других - а Коловул любил вдруг смешаться со стаей, убежать на утес и долго, протяжно, вместе о всеми выть на луну, - отличить его было легко по пучкам белой шерсти, торчавшим из холки и еще вокруг шеи.
Жили Лихо и Коловул в пещере у водопада. У них были овцы. У них была речка и горное озеро, полное рыбы. Если бы они не ленились и отправлялись на охоту в горы, они бы могли добыть себе горных туров. А если бы не ленились и спускались поближе к людям, то и коров могли бы легко добыть. Мокошь знала: только они увидят ее, снова примутся ныть, особенно Лихо, как скудно их пропитание, как трудно им оно достается, - то ли дело жить в небесном саду, вкушать приношения из каменного колодца и яблоки с дерева жизни, - а ведь они не людишки какие-нибудь, они - дети богов.
Думала, с этого и начнут близнецы. А они повзрослели, оказывается. У них другое было уже на уме. Завалив вход в пещеру громадным камнем, Лихо уперлась в него и кричала:
- Не возьмешь?
- Не возьму! - из пещеры рычал Коловул и по хриплому голосу было слышно, что и он упирается в камень.
- Не возьмешь, не выпущу! - пыхтела великанша и на глаз свой дула единственный, он у нее по середине лба находился, чтобы волосы взмокшие с глаза согнать.
- А не выпустишь, как же я эта... возьму? - в голосе Коловула послышалась хитрость.
А Лихо поверила:
- Возьмешь, не обманешь? - и отпустила огромный валун. И так он стремительно на нее покатился, прямо в горное озеро и столкнул.
Плюхнулась великанша в холодную воду:
- Мама родная!
Тут как раз Мокошь и вышла из водопада:
- Доченька, что с тобой?
- Ма-ма-а-а! - великанша завыла, ручищами по воде забила, к берегу поплыла. - Коловул меня в жены не хочет брать!
Добежал до каменного берега Коловул, в воду свесился:
- Я лучше совсем волком стану! - рыкнул, и завертелся, и вправду серым волком с белым загривком стал.
Рассердилась Мокошь, ухватила сына за белый загривок:
- Одни глупости на уме! - и так тряхнула его, что вернулся сыну человеческий облик.
А потом золотую гребенку из волос своих вынула, бросила ее на каменный берег - и не гребенка от этого раскололась, камень трещину дал. А из трещины вышел родник. Подняла Мокошь гребень, по роднику поводила:
- Вода туда, вода сюда, приди, беда, уйди, беда!
Подплыла к роднику Лихо, ручищами за каменный берег схватилась, подбежал к роднику Коловул, над волшебной водою склонился: что за диво такое? В роднике - мальчик не мальчик, существо, пасть с зубами, из пасти двойной язык то и дело проглядывает. Глазам не поверили близнецы, на мать оба смотрят.
- Брат у вас народился! От Велеса и земной женщины - младший брат! Пойдешь, Коловул, к людям! Из дома мальчишку выманишь! И к Велесу в топь отведешь!
- А зачем ему к Велесу? - это Лихо спросила, из воды выбираясь.
Помедлила Мокошь, потом улыбнулась:
- В небесном саду жить хочешь?
- Ну?
- Вот и присматривай за своим младшим братцем. Он когда подрастет, о, он и тебя, и всех нас порадует! - и к водопаду попятилась.
Хотели у нее близнецы еще спросить, а только не любила их мать лишних расспросов. Вошла в водопад и исчезла в нем, будто сама водой стала. Тогда кинулись близнецы к роднику, братца своего рассмотреть получше, а только так, где родник был, одна трещина в камне осталась.
- Хочешь жить в небесном саду? - Лихо у брата спросила.
Коловул подумал, кивнул:
- Хочу. К нему луна близко, - а потом подумал еще: - А только ведь мать все равно выть не даст!
Разбежался и прыгнул в озеро. И в нем за сверкающей, быстрой рыбой погнался. А Лихо отжала подол и сказала:
- Нет, в небесном саду хорошо! Уж до того хорошо, что и выть не захочешь.

4

Кто спал в эту ночь, кто не спал, а перед самым рассветом, как тому и положено быть, все водою омылись и на крыши свои взошли. Общая это забота - Дажьбога будить. А то как заспится, забудется под землею Дажьбог да и не погонит белых своих коней на небо. Не понесут белые кони золотую ладью. Не усядется в ней Дажьбог и своим светоносным щитом землю не озарит. Нельзя допустить такое! Самым первым на крышу взбирается князь Родовит, кланяется небольшому, из дерева вырезанному Дажьбогу, сердцем и голосом просит:
- Пробудись, отче, поднимись, Дажьбог!
И люди на крышах своих домов, все как один, руки протягивают к засветлевшему краю неба:
- Если не мы, кто тебя разбудит? Если не ты, кто вдохнет в нас силу?
И, расслышав их громогласную просьбу, торопит солнечный бог своих белых коней. Все светлее делается на небе. А только людям еще немного тревожно. Пока не увидят они каймы сверкающего щита, так и будут руки с мольбою тянуть:
- Пробудись, отче! Поднимись, Дажьбог!
И вот наконец первый луч над землею увидят, радостью озарятся и закричат:
- А-а-у! Дажь! А-а-у! Бог!
От этих криков даже птицы в деревьях смолкают. Даже птицам их радость кажется мимолетной рядом с истинной, человеческой, чудотворной.
Как могли не проснуться от неистовых этих криков дети - Кащей и Ягда? Увидел с крыши их Родовит, брови нахмурил. Мальчик в клетке куриной спал, девочка - на траве, возле клетки. И во сне они почему-то за руки держались.
И змеёныш это тоже увидел с крыльца. И вокруг в его пасти огонь заиграл.
И Удал это тоже увидел, он в это время в княжеский двор входил вместе с Калиной, с внуком старого гончара. Калина сегодня был ночью в дозоре. Как вошел Удал, сразу крикнул:
- Я забираю степняшку!
Подошел Родовит к краю крыши, сказал:
- Добра тебе в это утро, Удал! Кажется, я еще у людей своих князь!
Тут и дети от их голосов проснулись. Крикнул дочери Родовит:
- И тебе добра, Ягодка! А теперь иди в дом!
А девочка сонной рукой волосы со лба убрала:
- Меня Ягдой зовут. Все запомнили?
А Калина с тревогой сказал:
- Князь-отец, ночью к нам степняки подходили! Близко! Падаль в поле искали.
И Удал подхватил:
- Важный, видно, мальчишка. Если они, за мертвым за ним вернуться не побоялись! - и в клетку руку просунул, за волосы Кащея схватил. - Мой он пленник! Отдай его мне!
Тут и Жар с крыльца закричал:
- Степняшку на падаль!
А Ягда подбежала к Удалу:
- Когда я буду княгиней, я посажу тебя в клетку! И тоже за волосы стану таскать!
Подумал Удал немного, решил смирением князя пронять, рухнул посреди двора на колени, голову опустил. И Калина тоже с ним рядом.
Вышел тут Родовит на крыльцо, посохом громыхнул о деревянные доски:
- Сам пойдешь к степнякам, Удал?
Ободрился Удал:
- Вон Калина со мной пойдет!
Горячо закивал Калина. Но только снова ударил князь посохом о крыльцо:
- Нет, - сказал. - Не пущу! Пока что я у людей моих князь! Пока что мне за их жизни перед богами ответ держать! И Веснуху не возвратите! И сами домой не вернетесь! - развернулся и в дом вошел.
Выдохнула Ягда, заулыбалась. Увидел ее улыбку Кащей, подумал: видимо, теперь по-хорошему его судьба разрешится.
А Жар, на эту их переглядку глядя, ноздри чешуйчатые раздвинул:
- Когда я буду князь, - и вниз с крыльца побежал, к клетке приблизился. - Когда я буду князь! - это он для Ягды одной кричал, а пламя из пасти его вылетало: - Буду тебя, тебя в клетке держать! За то, что ты степняков, врагов любишь! Ты!.. - и до того разошелся уже - целый столб пламени изрыгнул.
Занялась деревянная клетка - как соломинка в засуху занялась. Шарахнулся в клетке Кащей, а цепь его далеко не пускает. Вскрикнула Ягда:
- Мамушка! Ключ! Скорей!
Удал с Калиной к бадье с водой бросились, в которой Лада обычно гадала. Подтащили к клетке бадью, стали огонь заливать. Тут и Мамушка с ключом прибежала. А только из клетки дым, чад валит, близко не подойдешь.
Подбежал Удал, выхватил у Мамушки ключ - в самое пекло полез. А когда мальчишку из пламени вынул, когда его легкое тело опять на своих руках ощутил - как вчера, когда в поле его вязал, - только нет, не по-вчерашнему вовсе посмотрел на него, осторожно на траву положил, крикнул Ягде:
- Ладу зови. Вон как пожегся.
А у Ягды голос пропал. И все силы пропали. Села рядом в траву, только слезы катятся по лицу. А когда вернулся к ней голос, спросила:
- Он живой?
- Он живучий! - и опять Удал его на руки подхватил, сам решил к Ладе в дом отнести.

5

А Жар уже далеко был от княжеского двора. Через Селище змееныш бежал, а куда бежал, сам не знал. Знал одно: если степняшка сгорел, ему, Жару, не поздоровится. Засадит его в холодный, темный погреб отец. А уж сердобольная Мамушка с Ладой какой-нибудь наговор совершат и порчу на него наведут... И чтобы опередить их, чтобы от них защититься, выбежал в поле Жар и к кургану княгини Лиски свернул.
Добежал до кургана, припал к нему ухом, послушал, не заговорит ли с ним мать первой, - нет, молчала земля, тогда Жар начал так:
- Зачем ты меня родила уродом? Зачем родила и бросила? Они меня гладят по голове, а сами боятся, что у них от этого бородавки вылезут! А ты бы меня иначе, ты бы ласково гладила, да? - И опять ухом землю послушал. - Плохо мне, мама. Мамочка, они все меня обижают! Наведи на них порчу из-под земли! На Ладу, на Мамушку и на Ягоду тоже! Пусть она... пусть она...
Не успел Жар придумать для сестры наказания, - потому что всем телом своим звериным вдруг страх ощутил. Вскочил он с земли, оглянулся и обмер - из ближайших кустов смотрела в него пара глаз, как железные наконечники, острых. Вскрикнул змеёныш и побежал. Хотел в Селище ринуться. А только волк - и до чего же огромный, с белым густым загривком, - в три прыжка отрезал ему путь домой. На тропе сел, ощерился, клыками острыми лязгнул.
Что было делать Жару? Облился он потом и на нетвердых ногах в лес побежал.

6

Долго бежал змеёныш по лесу. Всё страшнее, всё гуще делался лес. А если и видел он между деревьями слабый просвет и к просвету сворачивал, тут как тут серый волк перед ним вырастал и рычал, и снова гнал его в самую чащу.
Вот и новый просвет - между громадными черными елями. Уже без надежды кинулся к нему Жар... Осмотрелся - нет волка. И обрадовался, на светлое побежал. Вот и синее небо над головой.
А только небо хотя и светлело, земля под ногами все жиже, все неуверенней делалась. Пробежал по ней Жар еще немного, глядит, одни кочки вокруг. Да это ведь топь. Велесова, должно быть! И вот уже ногу стало страшно поставить - только ряска да пузыри кругом.
Замер Жар, скосил глаза к небу:
- Мама княгиня, папа князь, кто-нибудь! Заберите меня отсюдова!
И услышал вдруг:
- До чего же он видный!
- Красавец!
- Богоподобный!
Вниз глаза опустил, - а вся топь существами неведомыми покрыта, как пузырями раздутыми. Один пузырь на тритона похож, другой на жабу, третий на ящерку... И все радуются ему, все лепечут:
- Долгожданный!
- Сам пришел!
- По папе истосковался!
- А-а-а! - закричал от ужаса Жар, пошатнулся.
А зеленая нечисть чуть не в ладоши бьет:
- Кричи, кричи, маленький!
- От радости как не кричать?
Не удержался Жар на ногах, с кочки в самую жижу сверзился. Облепила его вязкая топь, стала с чавканьем вниз утягивать. Как ни бился, как ни барахтался в ней змеёныш - всё, померк над ним белый свет.
Не знал Жар, не помнил, надолго ли памяти он лишился. А только открыл глаза, видит: он уже под землей, в озере теплом лежит, а вокруг та же нечисть суетится, старается, кто рубаху ему отмывает от тины, кто его самого водой поливает. И все как один говорят ему: "богоподобный", а иные и "богоравный".
А потом вдруг притихла нечисть. Тяжелая поступь послышалась. Оглянулся змеёныш и вскрикнул - такое громадное, волосатое, хромоногое существо к нему близилось, только Велесом и можно было его назвать. Хотел Жар подальше отплыть, а Велес ему:
- Ну, здравствуй, сынок, - и руки свои волосатые тянет.
И дотянулся-таки, выхватил из воды, лапами шерстяными обтер и понес по длинному каменному коридору. И пока нес, как грудного младенца, по голове его гладил, в лоб целовал, к сердцу притискивал, и говорил, без умолку говорил про то, что конец их разлуке пришел, и ведь что удивительно: сам к нему в гости сыночек пожаловал, вот и свиделись наконец! И в тронную залу его торжественно внес. И усадил на маленький каменный трон. А сам рядом, на огромный уселся.
- Разве мой отец - ты? - от волнения пламенем Жар дыхнул. - Поклянись Перуном!
- Я? Перуном? - осклабился Велес. - Ах-ха-ха! А Велесом можно?
И нечисть подземная из щелей свесилась тысячемордо и подхихикивать стала. Заметалось под гулкими сводами эхо. Топнул Велес своей левой, кабаньей ногой:
- Цыть, позорные! - и змеёнышу подмигнул: - Клянусь Велесом!
Поерзал на каменном троне Жар и не сразу спросил:
- Что же это выходит? Выходит, я - тоже немного бог?
- Немного! Но и немало! - так Велес ему сказал и трон ближе к себе пододвинул.
- А богом быть для чего? - и с тоской огляделся змеёныш, и в сумерках, в сырости, в бесконечности подземелья себя ощутив, вдруг заныл: - Чтобы вечно жить здесь?! Я домой хочу!
- Не спеши, погости у отца!
- А обратно ты меня точно отпустишь?
- Отпущу!
- Поклянись Перуном!
Тут уж Велес обиделся, подскочил, хромоного забегал:
- Да отчего же Перуном? Что вам хорошего сделал этот злодей? Мне-то, сынок, ты можешь честно сказать! Ведь он - злой?
Помолчал Жар:
- Ну да, злой! Его все боятся!
- А я... Я был добрым, добрейшим! Я позволял людям всё! Грех не грех, если Велес твой бог!
- Грех не грех, - Жар зачарованно повторил.
- Запомни, малыш! Когда станешь князем...
- Князем? Я? Нет! Ягода мне не даст!
А Велес уже откуда-то выхватил небольшой оберег из железа и на шею змеёнышу стал его одевать. Только широкая, крепкая была у змеёныша шея, тесно стало ему в чужом обереге. Хотел он сорвать... А Велес руки его поймал:
- Нет уж терпи! Хочешь княжить - терпи! Это - матери твоей оберег, Лиски, княгини! Она мне сама его в память о нашей встрече дала! - и к носу глаза почему-то скосил. - Скажешь так: спускался под землю, там встретил мать. Оберег получил от нее!
И увидев, как потрясен всем услышанным Жар, подмигнул ему и в ладоши три раза хлопнул.
Услышала нечисть эти хлопки и тут же с деревянными чашами повалила, угощение на согнутых спинах понесла. В одной чаше змеи клубились, в другой - раки и крабы клешнями дрались, в третьей - земляные черви сплетались и расплетались. И чаш этих было бессчетно. Облизнулся Жар двойным языком, ведь всё это были его любимые кушанья. И Велес их тоже стал жадно за обе щеки уплетать. Тут уж Жар поверил бесповоротно: не Родовит - Велес ему отец.


Беглец и пленник

1

Нельзя человеку без дела. И если семь лет от роду человеку, ему тоже без дела никак нельзя. А почему, это и детям известно: ночью к ленивому волк Коловул придет, может просто за бок укусить, а может и в лес унести.
Щука Мамушке помогала горох лущить. А только увидела со двора, что Ягда по Селищу с Кащеем идет, не выдержала и бросилась следом. И Утя, он тоже матери помогал: Яся тяжелые жернова вращала, а он в них зерно подсыпал, - но увидел через плетень, что Ягда и мальчик из степняков по Селищу рядом бредут, что руки у мальчика лопухом и еще тряпицами перевязаны, - разгорелись у Ути глаза, бросил он матери помогать и через плетень перемахнул.
А Заяц вместе с Удалом посреди своего двора стрелы перебирал, наконечники проверял, не надо ли их к кузнецу снести да получше их заострить - вдруг передумает Родовит, вдруг отпустит Удала с Кащеем в Дикое поле. Глядит, а степняшка-то мимо двора их идет! Выскочил на дорогу Заяц, стал у Щуки и Ути спрашивать, чего это он на воле гуляет? Но только не знали этого Щука с Утей, на расстоянии от Ягды с Кащеем держались. Тогда и Заяц тоже стал крадучись рядом с ними идти.
Вот дошли Ягда с Кащеем до кузницы. Увидел мальчик, как ловко Сила молотом по мечу раскаленному бьет и сразу Симаргла вспомнил. Выхватил из плетня сразу несколько прутьев и стал ими, будто Симаргл мечами своими, играть. Потом в небо рукой указал:
- Ягда! Говоры! Ну? Говоры!
А только девочка удивленно плечами пожала:
- Это - растение палка. Это шатер - небо.
- Шатиор, - шепотом повторил Кащей, отбросил прутья и за Ягдой покорно пошел.
Вот дошли они до Лясова дома. Сказитель, как водится, на зеленой крыше сидел, струны пальцами трогал.
- Это человек - Ляс, - сказала Ягда Кащею. - Левым глазом он касается нас, а правым - богов!
Но Кащей не смотрел на Ляса. Обожженные утром руки снова заныли, и он стал ими взмахивать, от дуновения ветра становилось немного легче. А когда он пустился вприпрыжку, боль почти унялась.
- Убежит, - сказала испуганно Щука.
- Пусть только попробует! - хмыкнул Заяц.
А Кащей все пылил по дороге. Вот уже добежал до Перунова дуба.
- Стой! - Ягда следом бежала. - Это наше священное дерево! Когда я стану княгиней, я буду входить в него! И слушать волю богов! И разговаривать с ними. Смотри на меня! Вот так!
И замерла на мгновение, и, поймав наконец взгляд Кащея, запрыгала, забесновалась:
- И-и-и! А-а-а! Вуа-ва! Там внутри, понимаешь?
Кащей удивленно пожал плечами. Потом оглянулся, на большом сером камне в двух шага от себя он увидел бога с семью мечами и опять закричал:
- Говоры! Ну? Говоры!
Подбежал, схватил Ягду за руку, потащил к священному камню:
- Говоры, Ягда! Ну?!
- А-а, это - Симаргл! - улыбнулась мальчику Ягда.
- Сымарыгыл, - шепотом повторил Кащей.
- Сын Мокоши и того, чье имя вымолвить разом...
Но Кащей ее больше не слушал. Он закинул голову в небо:
- Сымарыгл...
В небе плыли белые облака. И тогда Кащей сам стал танцующим богом. Он запрыгнул на камень, он стал играть воображаемыми мечами, - и это у него получалось так легко, так стремительно, так похоже, что даже Щука, даже Утя и Заяц с почтением притихли вдали.
С камня Кащею была хорошо видна степь. Она начиналась сразу же за рекой. А там, в восьми переходах отсюда, был дом, а в нем мать, две старших сестры и два младших брата.
- Эр-бегер, - сами шепнули губы. - Мой шатиор - там! - а потом он что-то гортанное крикнул, чтобы себя подбодрить, и бросился к склону, и от волнения оступился, и уже кубарем полетел вниз к реке.
- Кащей! Стой! Нельзя! - от бессилия Ягда била руками колени.
А мальчик уже плыл через реку. А Ягда уже плакала в голос:
- Что ты сделал? Дурак! Что теперь будет?!
Щука, Утя и Заяц, обгоняя друг друга, бежали обратно. Заяц был всех быстрее. Он первым ворвался в Селище с криком:
- Степняшка сбежал! Отец! Степняшка сбежал!
Конь стоял у Удала все эти дни наготове. Только вскочить на него осталось, только ласковым словом ободрить. Доскакал до реки Удал: надо же, какой прыткий мальчишка, - лишь черная точка виднелась в степи - будто маковое зерно над травою неслось. Поднялся Удал в стременах, крикнул по-птичьи:
- Фью-фью-фья! Кра-кура!
И дозорные поняли: надо ловить беглеца. И послали Удалу свой звонкий ответ:
- Цвинь-цвиуть! Цвиуить-цвинь!
Значит, тоже уже беглеца разглядели. А только не закатилось бы маковое это зерно в какую расщелинку! И пустил Удал своего коня осторожно, по склону, а потом уже по степи - во всю прыть.

2

Вот и еще один не разрешенный людьми вопрос: для чего было Мокоши видеть грядущее - чтобы успеть его изменить или чтобы смиренно принять? Но разве способны к смирению боги? Или перед неизбежностью рока смиряются и они? Не знали, спорили люди. И когда Лада над бадей с водою склонялась, будущее надеясь в ней различить, опасались люди: не прогневается ли на это богиня - одной Мокоши в будущее смотреть дано - и спешили они Мокошь задобрить, пучки льна для нее вязали и в дар ей несли или пряжи немного, которой до рассвета напряли.
Одна Мокошь среди всех остальных богов даром предвидения владела. Оттого и Перун ее опасался порой. Опасался, что знает Мокошь такое, чего и ему, громовержцу, знать не дано. А только всё ли в грядущем и Мокоши было открыто? Или только Стрибог, при начале мира стоявший, знал и начало его, и конец? Одному ему было видеть дано все верхние звезды, что плавали над землей, и всё неоглядное море - оно называлось Нижним - в котором, будто желток в белке, парила земля. А Мокоши? Ей, быть может, досталось видеть не море, а лужицу только? Не знали, спорили люди.
А ведь и правда: Мокошь, чтобы в грядущее заглянуть, в лужицу - в след от копытца смотрела. Пробежит небесный олень, рассеется звон его колокольчиков, затянется след небесной водой, склонится над следом Мокошь, шепнет сокровенно: "Меси, вода! Неси года!" - да и увидит уже не свое отражение, будущее увидит.
На этот раз Мокоши захотелось заглянуть в грядущее Жара и Ягоды. Узнать, кто из них станет княжить, кому из них посох от Родовита достанется. А только увидела Мокошь не то, о чем у небесной воды спросила. В копытце привиделся ей мальчишка из степняков, подросший, ловко размахивающий мечом - мечом норовящий Жара проткнуть! И вот уже ранящий Жара!
- В грядущее смотришь? - это Перун к ней приблизился и ревниво спросил. - И что же там видишь?
Встала Мокошь с земли, улыбнулась, поправила волосы, чтоб не змеились:
- Дождь вижу! Скоро дождь на земле пойдет!
И рассмеялся Перун:
- А ведь правда! Как в воду глядела! - и руку ей протянул. - А хочешь вместе, жена, прокатимся на колеснице?
- Ты же знаешь, у меня от ее грохота уши болят! - и попятилась. И складки одежд своих расправить решала, и увидела: стали они сурового, темного, будто железного цвета.
Побаивался ее, такую, Перун:
- Ну как знаешь, - сказал. - А мне людей Родовита еще побаловать хочется! - и присвистнул, чтобы кони его уже ждали. И в долину небесной реки широко зашагал.
А Мокошь задумалась, на цветистый пригорок присела. Ей не нравилось будущее из лужицы от копытца! И с пригорка сбежав, смерчем сделалась Мокошь. Оторвалась от небесного сада и над землей понеслась.

3

Снова сидел Кащей на цепи. С тех пор как настиг его в чистом поле Удал, жить Кащею в кузнице определили. И чтобы ел он свой хлеб не зря, велели во всем кузнецу помогать.
В кузнице было жарко, как дома, в степи. И оружие в могучей руке кузнеца тоже, как дома, быстро и ярко сверкало. Только вот цепь на ноге была, будто на звере диком. Мешала, гремела, дальше двери не пускала. То и дело на дверь оглядывался Кащей, Ягду ждал. Еду ему Ягда носила. Хотелось мальчику думать: он не Ягды, он только еды дожидается. И еще ждет того, как весело ему девочка скажет: "Это еда - сыр, это еда - хлеб!"
А Ягда, чтобы просто и весело это сказать, сейчас возле кузницы, на траве сидела и говорила себе, что нельзя ей войти и заплакать, оттого что Кащей - на цепи. Говорила себе: он сам виноват!
На небе опять хорошо, черно, густо тучи сходились. Встала Ягда с земли. Увидела: возле самого края земли смерч несется. А может быть, и не смерч - может, это Мокошь-богиня спешила куда-то. Так подумала Ягда. И чтобы в кузницу легче было войти, смерчу до земли поклонилась: "Помоги мне, Мокошь-богиня!" И с улыбкой вошла.
Кащей раздувал мехи. В отблесках пламени волосы были у него по-особенному черны, и глаза по-особенному, как река в жаркий день, синели. И улыбка - он так и вспыхнул улыбкой, только Ягду увидел - была еще белозубей, чем прежде.
- Поклянись, что ты больше не убежишь! - сказала вдруг Ягда и протянула холстину. В холстине был увязаны хлеб и горшок с молоком. - Тогда я опять попрошу за тебя отца.
Кащей взял холстину, глазами у Силы спросил: а поесть можно?
- Поешь, тоже надо! - словами ответил кузнец.
И усевшись на пол, Кащей развязал большой узел. Отпил из горшка, стал жадно ломать хлеб.
- Поклянись, что ты больше не убежишь! - уже с гневом сказала Ягда.
Кащей покачал головой:
- Мой шатиор там! Клянусь! - и ладонью накрыл свой золотой амулет: - Качшей убежишь!
Ярче огня полыхнули у Ягды щеки. Выбежала она из кузницы, от обиды себя не помня. И так вовремя, так хорошо остудил ее с неба сильный и благодатный, с горошину, дождь.

4

Лихо и Коловул играли в "умри-отомри". Великанша сидела над озером, на огромном, треснувшем камне, а у нее за спиной резвился, прыгал, гонялся за толстым своим хвостом Коловул. Но волком он был недолго. Из шерсти, как круглый лесной орех выступает из скорлупы, вдруг проявилось лицо, а из передних лап руки.
- Умри! - грянула в этот миг великанша и обернулась. И зашлась басовитым, грудным смехом. Ничего не видела она в жизни смешнее этого недоволка.
Обиделся, хотел зарычать Коловул, а только ртом зарычишь разве?
- Отомри! - со смехом позволила Лихо.
И Коловул стремительно сделался снова волком. И с рыком бросился к Лихо, куснул ее выше локтя.
- Ты чего? - великанша вскочила, обхватила ручищами Коловулову шею. И вот они уже по траве покатились. То Коловул клыками ее хватал, то Лихо его руками одолевала. И не заметили оба, как смерч принесся на их поляну. И как из смерча Мокошь шагнула. Улышали только:
- Всё забавляетесь?! А у людишек чужак! Сильный, опасный!
Встала Лихо с травы, подол отряхнула:
- Мамочка, о... Какие у тебя сегодня глаза! Будто ты в будущее смотрела!
- Да! - Мокошь крикнула. - Я смотрела!
- И меня научи! Я тоже хочу! - это Лихо заныла.
А Коловул, чтобы мать не трясла его за загривок, сам завертелся волчком и сделался человеком. А голосом еще хриплым, звериным протяжно сказал:
- И что там увидела?
Мокошь выхватила из волос свой гребень, бросила его оземь. И прямо среди травы родник вдруг забил. Склонилась над ним богиня.
- Вода, туда, вода сюда, - зашептала.
И близнецы тоже с волнением подошли. Они думали будущее покажет им мать. Но нет, в грядущее Мокошь никого не пускала. Показала им Мокошь лишь нынешнего Кащея - в кузнице мальчишка сидел, хлеб жевал, молоко допивал из горшка.
- Детеныш, - умилилась вдруг Лихо.
А Мокошь сказала:
- Этот детеныш не должен стать взрослым! - и гребенку из травы подняла. И тут же заглох родник, даже мокрой травы по себе не оставил.
- Умри и не отомри? - спросил Коловул.
Мокошь понятливости его улыбнулась.
- Не медлите! Отправляйтесь к людям сейчас же!
И чтобы избавить себя от лишних вопросов, закружилась, опять стала смерчем и понеслась вдоль ущелья, обрушивая вниз камни, легко на лету их ловя и унося за собой.


Возвращение Жара

1

Семь дней и ночей не видели люди Жара. Казалось, и птицы его не видели, и звери лесные. Семь дней по лесам, по полям люди Родовита бродили, змеёнышевы следы искали, каждому встречному зверю в глаза заглянуть норовили: а вдруг что и знает зверь о пропавшем ребенке, вдруг взглядом своим разумным и расскажет о нем? Не знали звери, молчали птицы. Потом за капищем, возле кургана следы Коловула - мощные, волчьи, когтистые - вдруг разглядели. Стали думать: не Коловул ли унес княжьего сына? Дети между собою твердо решили, что Коловул, точно он - ленивее Жара не было никого во всем Селище. А взрослые копья, стрелы стали острить, чтобы с ними в предгорье идти - отбивать у Коловула змеёныша. Семь ночей Лада с Мамушкой над бадьей ворожили - на пряже, на воске, на шерсти овечьей - и всякий раз у них одно выходило: змеёныш вернется сам!
Так и случилось. Сам Жар пришел. Вернее, это он в Селище вошел уже сам. А от топи и почти до самого дома его буро-зеленая нечисть вела, прыгала, квакала, кувыркалась - дорогу к дому показывала. А только селение вдали проступило, и сгинула нечисть - вмиг, будто плевок на воде.
Вечерело. Кто скотину с выпаса гнал, кто еще на огороде работал. А старый гончар поставил в печку последний горшок. Тут Калина во двор и вбежал, с ног его чуть не сбил:
- Дед! Жар вернулся!
И Корень, младший Калинов брат, который левого глаза лишился, со степняками воюя, прямо подпрыгнул от радости:
- Слава Перуну! - повязку к глазу получше приладил и со двора побежал.
А только было к княжескому двору уже и не подступиться. Всё Селище кругом княжеского двора в четыре ряда теснилось.
На высоком крыльце стол стоял. За столом Родовит сидел, а напротив него - змееныш. Их слова были людям едва слышны. Но уж те, которые доносились, люди жадно друг другу передавали.
- Он под землю спускался!
- Говорит, своими глазами мать видел!
- Да ты что?! - и дальше по кругу неслось. - Слышь? Он Лиску видал! Княгинюшку!
А за столом, на высоком крыльце, разговор уже вперед двинулся.
- Ну и что же там под землею? - это князь с волнением вопрошал. - Поля, да? На них овцы пасутся?
Жар курицу ел, глотал ее вместе с костями и полной пастью ворчал:
- Ну да, поля!
- Жар, сынок! А еще что-нибудь - о княгине... Хоть полсловечка.
- Еще? Велела тебя обнять. Да я уже всё и сказал! Оберег свой дала! Папа, я семь дней не евши!
И Родовит - от потрясения чуть не плача:
- Ты ешь, ешь, сынок! А что... Лиска пьет из своего любимого кубка? Я его сам уложил... ей, с собой!
- Ну да, пьет! - кивнул лениво змеёныш и вдруг ощутил, что глаза у него к носу сильно косят.
- Серебряный кубок... поверху такое плетение у него... и в драгоценных каменьях весь, да?
- Сказал уже! Пьет! - и пастью в миску зарылся, потому что глаза у него совсем к переносью сошлись.
А по плотному кругу людей кочевала новая весть:
- Пьет! Из кубка! Который ей князь уложил!
- Жар этот кубок в руках держал!
Яся Утю приподняла, чтобы Утя своими глазами увидел Жара, который вернулся к ним невредимым оттуда, откуда живыми не возвращаются никогда. А только тяжелым стал Утя. Быстро устали у Яси руки. И мальчика Корень себе на на закорки пересадил.
Вот уже новую миску с новой курицей Мамушка перед Жаром поставила. А Родовит ее еще ближе к змеенышу пододвинул:
- А мне княгинюшка ничего не просила сказать?
- Как не просила? Просила! - и пока две ноги куриных разом жевал, шепеляво рассказывал: - Береги, говорит, Родовит, моего любимого Жарушку, наследника моего, говорит, и ни в чем ему не перечь!
Ягда со Щукой во дворе, у амбара стояли, во все глаза на змееныша смотрели, во все уши слова его слушали.
- Как бы я тоже хотела к бабуле под землю спуститься, - это Щука негромко сказала. - Репы бы пареной ей снесла. Она, знаешь, как репу любила?
Ничего не ответила Ягда. Топнула только ногой, кулачки свои стиснула и прочь, через задний двор, на улицу побежала.
Один Утя ей вслед смотрел, когда она по дороге неслась. А потом, когда бежала она к кургану, еще Ляс с крыши своей смотрел, струны негромко перебирал:
- И была у княгини Ягодка-дочь,
Ягодка-дочь да змеёныш-сын.
А у князя была только Ягодка-дочь,
А змеёныш-сын был приемыш-сын.
Да не ведал князь, как ненастной порой
Похитил княгинюшку грозный Велес-бог.
Только лишний раз поминать его страх,
А не то, что о нем долгий сказ вести...
Пел старик одному себе - кто еще в такое поверить мог?

2

Выбежала в поле Ягда, увидела возле леса медведицу с медвежонком, поклонилась им до земли, как еще мама, княгиня Лиска, учила:
- Здравствуй, хозяйка леса... И хозяйкин сын тоже! Вырастешь, хозяином станешь.
И медведица ей тоже как будто кивнула. И сына в лес увела.
А Ягда подбежала к кургану, щекой прижалась к траве.
- Мама, - сказала, - мамочка! Что же ты делаешь? - послушала, не будет ли ей ответа, нет, молчала земля. - Мама, скажи, это правда - что Жар говорит? Получается, ты его княжить благословила? Он Кащея живым чуть не сжег! Он злой! - и опять кулачки в сердцах сжала да так, что в каждом клок вырванной с корнем травы оказался. - Я прошу тебя! Позови его снова! Скажи ему, что ты передумала! А не то я убегу к степнякам! Вместе с Кащеем! И ты будешь одна! Здесь! Тебе даже не с кем будет поговорить!
Ягда уже захлебывалась слезами, когда с вершины кургана послышался чей-то вздох. Девочка подняла глаза и увидела: там сидела Фефила. Лапками она теребила травинку и сокрушенно вздыхала.
Но Ягде было уже все равно, на кого закричать:
- Не смотри на меня так! Ты тоже меня бросила! Подумаешь, змеёныша испугалась! Как будто бы мне с ним не страшно! Еще как страшно! Зачем вы все, все, все покинули меня? - и села в траву, и лицо уронила в ладони.
Фефила легко скатилась с кургана. А у Ягдиных ног распрямилась, положила ей мордочку на колени, как только одной княгине Лиске клала.
Погладила ее Ягда и жалобно всхлипнула:
- Фефила, пожалуйста, попроси кого-нибудь из богов... я не знаю, кто из них тебе ближе... чтобы хотя бы Кащей меня не оставил!
Но зверек в ответ только вздохнул. Неужели не хуже Мокоши грядущее видел?

3

Ночью темно везде, даже в кузнице. Потому что меха спят. Горн спит. И огонь в горне тоже спит. Лишь на рассвете кузнец Сила придет - станет в горне огонь будить.
Сидел на овечьей шкуре Кащей, фигурку из хлеба на ощупь лепил. На ощупь она красивая, стройная вышла. И тогда дал ей имя Кащей.
- Ягда! - одними губами сказал, и рядом на шкуру с собой положил, и, как мама ему перед сном говорила, этой хлебной фигурке тихо сказал: - Маас дентын!
А когда провалился в сон, снова битву увидел: как искры сыпались из сабель с мечами, как кровь из шеи отцовой лилась, как он с коня падать стал, - и от крика - отца, а еще своего - заметался, проснулся. И уже до рассвета заснуть не смог.


Хвала и воля

1

Праздники к людям Родовита всегда в одно время приходят - с пробуждением медведя в лесу, с птиц прилетом, с макушкой лета, с собранным урожаем.
Только один праздник в Селище в любое время случиться мог - праздник новой Лясовой песни. Как только слетались к сказителю все слова, а все звуки на струнах его, будто птицы, усаживались - лишь тронет он струны - и снимутся правильным клином, - оставляли люди работу, к Лясову дому спешили. Плетень и деревья вокруг тряпицами пестрыми украшали - на память себе узелки завязывали, чтобы Лясовы слова новые не забыть. А только никто из них - Ляс один - помнил все свои песни от слова до слова.
Новой песни - про то, как степняков они одолели, коварных, дерзких, жестоких, в падаль их превратили, обратно в Дикое поле загнали - ждали от Ляса, как не ждали уже давно.
Привязывали к плетню тряпицы и спрашивали нетерпеливо:
- А про меня, Ляс, прилетели к тебе слова? - это Калина кричал. - Как я одним копьем сразу двух! Так, вот так, а потом как вот так! - и чуть плетень не свалил, руками махая.
Улыбнулся с крыши старик:
- И про тебя прилетели!
- Папа, а про тебя тоже будут слова? - это Заяц Удала за руку потряс.
Ничего не ответил Удал, молча синюю тряпочку к дереву привязал: какие слова про него могут быть, раз не достиг, не вернул он Веснухи?
А тем временем в лучших своих одеждах двигались к Лясову дому Родовит, опираясь на посох, Ягда и Жар. Следом Лада и Мамушка семенили. Широко шагал Родовит. Не терпелось ему новую песню услышать.
Сто шагов оставалось до Лясова дома, не больше. Как раз мимо кузницы они шли. И увидели: бык на дороге лежит - отдыхает в тени рябины, траву лениво жует, хвостом оводов отгоняет. Обойди его Жар стороной, не затронь его криком: "Встань и уйди!" - может быть, ничего бы и не случилось. Но как вкопанный встал на дороге Жар:
- Прочь! - закричал. - Это я иду! Слушать песни про наши победы!
Оглянулся бык. Даже жевать перестал, так удивил его этот мальчишка.
А у Жара от злости уже искры в пасти играли:
- Кому сказано?! Прочь!
Бык лежал и смотрел исподлобья. Потому что рога опустил.
- Жар, не надо, - это Ягда сказала.
И Мамушка попросила:
- Жар, давай обойдем!
Но глаза у змеёныша вдруг наполнились красной злобой, казалось, огонь бушевал уже в них. Казалось, он вырывается не из одной только пасти.
Сначала огонь лизнул быку темя, потом полоснул ему бок. Обожженная шерсть задымилась. С диким ревом вскочил бык с земли. От боли его задние ноги взлетели в воздух прежде передних. Приземлившись, бык дернул ногами опять и двинулся на людей. Но пока он еще не решил, кого боднуть первым.
Лада с Мамушкой побежали по дороге обратно, закрывая ладонями рот, - чтобы визг не привлек быка к ним. Жар легко перепрыгнул через ближайший плетень. И вот, выбирая теперь между Ягдой и Родовитом, бык пучил глаза, бык ими дико вращал. Родовит схватил Ягду за руку, спрятал девочку за спину, тихо сказал:
- Быстро! Через плетень!
Ягда спросила:
- А ты? Давай вместе!
- Я потом, за тобой! - обещал Родовит, спиной тесня дочку к плетню.
И услышал: Ляс ударил по струнам. А потом и свой голос в помощь ему послал:
- Князя пою, чья храбрость
С Симаргловой разве сравнится!
Имя ему Родовит боги дали не зря.
Род его славен в веках и от вепря ведется, -
Вепря, в которого обернулся Перун,
Велеса-бога разя.
Ободрился словами этими князь. Будто копье, посох в быка метнул. Камень с земли поднял и его в быка бросил. Но обожженного, от боли ревущего зверя этим было уже не унять. Стал пятиться князь, увидел над головою ветку рябины, подпрыгнул, сначала только повис, а там и ногами смог за нее ухватиться. И еще чуть повыше забрался. А только в ярости своей бык с разбега ударил головою о ствол. Сотряслось, чуть не рухнуло дерево.
Хорошо из кузницы в этот миг кузнец Сила с раскаленным мечом выскочил. Хорошо от Лясова дома уже люди бежали. Колья выдернули из плетня, князя своего неслись выручать.
Отпрыгнул от дерева бык, грозно ноздрями дыхнул и сначала на кузнеца побежал. Едва успел Сила обратно в кузницу заскочить. Развернулся бык, толпа кольями ощетинилась, - и бросился на толпу. Не ожидали, шарахнулись люди. Кто метнул в быка кол, а кто и с собой унес. Далеко отбежали люди, стали снова с силами собираться. А только бык развернулся и опять к дереву двинулся, и опять стал биться головою о ствол - будто плод переспелый, князя с ветки сбить норовил.
И тогда из кузницы вышел Кащей. Сам, должно быть, клещами вырвал цепь из земли - потому что она за его ногою тянулась. Постоял, присвистнул негромко, дождался, когда бык к нему обернется, и короткими, медленными шагами - медленнее уже не бывает - двинулся прямо к быку.
Люди охнули. Ягда, высунувшись из-за плетня, закричала:
- Убьет! Это зверь - бык!
Но Кащей, ничего не слыша, а видя лишь растревоженный бычий взгляд, осторожно скользил по земле, как по бревнышку над стремниной. На его раскрытой ладони лежал темно-белый, сверкающий слиток. Бык дернул ноздрями, тяжело развернулся и двинулся к мальчику. Их разделяли всего четыре... а теперь вот лишь два звериных прыжка. И Ягда зажмурилась. А когда она снова открыла глаза, бык стоял уже возле Кащею и лизал языком белый слиток у него на ладони.
- Это еда - сол, - говорил ему шепотом мальчик и пятился.
Бык охотно ступал за ним. А когда они наконец исчезли за кузницей, люди с кольям и без кольев помогли Родовиту спрыгнуть с ветки, подвели его к посоху, он валялся в пыли, но никто, кроме князя, не смел к нему прикоснуться.
- Жара в погреб! - только и мог поначалу вымолвить Родовит, и уже потом, оглядевшись, ударив посохом оземь: - Хвала Перуну! Его ждет тучная жертва.
- И Кащею, - крикнула Ягда из-за плетня. - Кащею тоже хвала!
- Кащею хвала и воля, - так сказал Родовит.
И Ягда в смятении поняла: воля - значит, разлука.

2

Тяжело было Лихо пробираться вниз в узком ущелье. Задом пятилась, нетвердой ногою камни толкала. И падали камни в холодную, солнца не знавшую глубину, грохот и гул порождая. Вместе с гулом и грохотом, к небу стоны великанши летели:
- Ой, мама! Ой, мамочка! Зазря не убиться бы мне!
И на Коловула глазом своим единственным озиралась. Легко - волком несся вниз Коловул. Только что на ближнем уступе сидел, ягоду волчью щипал, а теперь он вон уже где - до сумерек не догонишь. И толкнула Лихо ногою камень побольше, чтобы не слишком спешил ее брат. И хорошо, метко толкнула - завалила Коловулу дорогу. А другие камни, которые сами вниз понеслись, хвост ему придавали.
Ощерился, зарычал на сестру Коловул. А ей только этого и хотелось.
- Не рычи! - закричала. - Я тебе не жена! Женишься, вот тогда и рычи сколько хочешь!
И крик ее новый камнепад породил. Вжался в уступ Коловул, долго, до сумерек ждал. А когда наконец дождался, когда Лихо ногу свою рядом с ним на камень тяжело опустила, за ляжку ее укусил, жестоко - до крови. А Лихо ручищами брату в горло вцепилась. От страха и боли захрипел Коловул. И покатились они в обнимку по склону - быстро до дна добрались.

3

Ночь не спал Родовит, ворочался, думал: одного ли Кащея в степь отпустить или Удала с Калиной с ним вместе послать, вдруг и правда Веснуху вернут - на мальчишку сменяют? Хорошо, если так. А если оба пропадут ни за что? Без их рук, без их храбрых сердец трудно придется Селищу. И еще вспомнил князь то, о чем вспоминать много лет избегал: как отец его Богумил и отец Удала Родим в рощу Священную вместе пошли - у богов спросить, кому из них княжить. А вернулся из рощи один Богумил. Как ответ богов это поняли люди. Но когда умирал Богумил - Родовиту свой посох передал, а с посохом вместе и свой рассказ - видно, камень с души снять хотел, чтобы легче лодчонка по Закатной реке скользила. Рассказал ему Богумил, что не боги решили, кому из двух братьев княжить - острый нож Богумилов решил. Он его тайно в сапожок положил, когда в рощу Священную собирался. Семнадцать лет тогда Родовиту было. Ох и горько он плакал, от отца его тайну узнав. И потом, когда тризну Богумилу справляли, люди думали: по отцу так ужасно убивается Родовит. А он сразу по ним двоим горевал, он и дядю, Родима, оплакивал - в десять лет с опозданием - веселого, молодого, беспечного, охотника, лучше которого не сыскать, а уж песельника какого - вот кто все до единой Лясовы песни знал и на праздниках пел!.. Сам хотел Родовит после тризны княжеский посох Удалу отдать. День хотел, два хотел, а потом и раздумал. Потому что, кто знает, как рассудили бы боги, не возьми с собой ножика Богумил? Да и людям как можно было это всё объяснить? Люди уже величали князем его, Родовита, величали с радостью и почтением. А Удал весь в отца пошел - ну охотник, ну песельник...
И в конце этой ночи так решил Родовит: нет, Калину нельзя отпускать, и в дозоре он нужен, и лес теснить скоро. А Удал пусть хотя бы себе самому князем будет. Хочет ехать с Кащеем один - путь ему и дорога!

4

Было это невиданно, чтоб степняка допустили к разговору князя с богами. А только сам этого Родовит пожелал. Ходил между священных камней и Кащея водил за собой. Потому что он у богов сегодня для Кащея удачи просил. Камню каждому кланялся: помоги Кащею, Дажьбог! и ты, Мокошь! и ты Стрибог, помоги, пошли ему попутного ветра! И мальчишке упрямую шею рукой гнул. Не хотел Кащей признавать чужих, нестепняцких богов. А только увидел на камне Симаргла, и сам на колени упал. Воин воина видит издалека, так Родовит про это решил. И рядом с ним на колени встал: и ты, Симаргл, береги в пути маленького этого храбреца.
Чуть поодаль, возле Перунова дуба, Ягда стояла. С Кащея глаз не сводила. Тут же и Лада с Мамушкой были, тоже с Кащеем проститься пришли. Стояли, переговаривались негромко: столько дней пути впереди, а прокормит ли степь? Но на том сошлись, что хороший Удал охотник, лучшего во всем Селище нет. А вот и сам он на сивом своем коне подскакал. Второго, кряжистого, Кащеева, рядом вел, за повод держал. Прищурился на коне Удал:
- А что это там степняшка? Наших богов поганит?
- Этот не испоганит, - Мамушка за Кащея вступилась.
А Ягда сказала:
- Удал! А если ты не найдешь степняков?!
- Как не найду?! - и нарочно, чтоб удаль свою показать, коня на дыбы поднял. - До Закатной речки доеду! Под землю пойду! Да я за свою Веснуху!
- А я - за Кащея! Смотри мне! - строго сказала девочка, оглянулась, Кащей по-прежнему перед Симаргловым камнем стоял, и вдруг сорвалась, побежала - только пятки сверкали - в Селище.
И когда Кащей с колен поднялся, когда он увидел, что это за Ягдой дорога пылит, у него от обиды слезы сверкнули. А все-таки он решил не спешить, когда шел от священных камней, и возле коня он тоже немного помедлил, и вскочив на него, снова в сторону Селища посмотрел. Нет, не пылила уже пустая дорога.
В знак прощания Родовит и Мамушка с Ладой подняли обе руки. Шесть ладоней вслед Кащею смотрели. Шесть не восемь. И когда они Сныпять с Удалом пересекли и Кащей опять оглянулся - шесть, не восемь ладоней прощально высились ему вслед. А потом и эти шесть опустились. А потом и Селище под зелень крыш своих травяных и деревьев ушло, как и не было его вовсе.

5

Ягда неслась по Селищу на буланом отцовом коне. Утя чуть с яблони не свалился, когда увидел такое. И старый гончар Дар - он как раз в это время горшку горло узил - увидел девочку на коне и горлышко набекрень повернул.
Лада, Мамушка и Родовит тем временем от священных камней возвращались. Уже половину пути до дома княжеского прошли... Смотрят, Ягда на них несется.
Закричал Родовит:
- Стой, Ягода! Ты куда?
- Меня зовут Ягда! - и проскакала мимо.
- Чтоб до Перуновых столбов и обратно! - и посохом для острастки ей вслед потряс.
В молчании прошли немного, только кузницу миновали - а Мамушка от новой уже печали руками всплеснула. Дым над княжеским домом стоял. Не иначе, погреб горел, в который Жар под замок был посажен после распри своей с быком.
- А-у-у! - заголосила. - Ведь ребеночек там! - и первой к дому рванулась.
Следом Лада бежала. За ними тяжело шагал Родовит. Потому и последним пришел на свой задний двор. Корень, случившийся неподалеку, вместе с Ладой и Мамушкой уже вытащили обгоревшего Жара, уже уложили его на траву. И теперь с примочками хлопотали. А Мамушка еще и вздыхала:
- Никак нельзя ему среди дерева жить. Он только попереживает немного, так сразу огонь из него!
И Корень тоже с чувством сказал:
- Хорошо бы домик ему из железа. А лучше еще из камня сложить! Он ведь опора наша, разве не так, князь-отец? Он перед богами теперь наш первый заступник!
Удивился этим словам Родовит:
- Все ли люди так говорят?
Корень выпалил:
- Все! Отчего же не все? Если боги его не убили за то, что он в земли мертвых спускался! Вот как боги им дорожат! - и чтоб делом слова свои подкрепить, до земли змеенышу поклонился.
Поразили эти слова Родовита. А только в новый миг еще большее удивление всех, кто был на заднем дворе, ожидало. Лишь сейчас бездыханный, вдруг забился, задергался Жар и стал выползать из зеленоватой своей, чешуйчатой кожи. Голый, липкий весь выполз. По траве покатался и на ноги встал. Зевнул во всю пасть, потянулся и кожу, которая вместе с одежкой снялась, стал ногами за спину отбрасывать. Охнула Мамушка:
- Надо же! Он еще на полголовы подрос!
А Лада сказала со вздохом:
- Ему всё на пользу!
- Прикройте его! - крикнул женщинам Родовит. - Как-никак человек, не зверь! - и к дому пошел. И в перила крыльца лбом уперся. И повторил сам себе: "Как-никак человек". И подумал: а если обидится Жар на эти его слова? Да что же ему теперь малолетнего сына боятся? И про ножик вдруг вспомнил, не про отцов, не про Богумилов, - нет, упаси Перун, часто тот нож вспоминать! - про другой, который Удал у Кащея отнял. И так захотелось вдруг князю в руках его подержать, его красотой успокоиться, затейливыми золотыми животными на его рукояти глаза и пальцы потешить. И взошел Родовит на крыльцо, и долго в том сундуке искал, в котором у него и другое оружие, в битвах добытые, сохранялось. А только не было в нем Кащеева ножика, как ни смотрел. Ягода, не иначе, вот сейчас его, вместе с буланым конем забрала. Не девчонка - огонь! И снова про Жара с тоскою подумал.

6

А все-таки были Лихо и Коловул близнецами, в одной утробе носила их мать. И хоть жестоко бывало они дрались, а раны вместе себе заживляли. Вот и теперь сидели они тени в огромных камней - люди их Перуновыми столбами прозвали - и сначала лизал Коловул свои раны, а после и Лиховы языком шершавым лечил. А она его в благодарность то по загривку белому гладила, то за ушами чесала. Хоть и скрывал, а любил эти нежности Коловул. И потихоньку урчал, и даже руку ей, будто случайно, нет-нет, да полизывал.
От Сныпяти приближались к камням Удал, Ягда, Кащей. От смущения, а может, и от печали всю дорогу дети ехали молча.
- Всё, прощайтесь! - сказал Удал. - Ягде обратно пора!
А девочка только вздернула подбородок:
- Кащей, это - Перуновы столбы! Когда тот, чье имя вымолвить разом не хватит сил, прогонял Велеса с неба, он эти камни бросал ему вслед! И самым большим, вон тем, левым, в ногу ему угодил! С тех пор Велес хромой! Удал! Пожалуйста, поскачи немного без нас! - и остановила коня.
И Кащей тоже остановил своего. Не сразу, на Удала с оглядкой, вынула Ягда из-за пазухи нож:
- На! Спрячь скорей! Чтобы он не забрал!
Мальчик вспыхнул белозубой улыбкой. Коснулся ножа губами и лишь после этого сунул его под одежду.
Что-то зашелестело в траве. Ягда было подумала, что Фефила, что вот ведь какая удача - она сможет Кащею ее показать! А это был еж, и он очень спешил убраться из-под копыт. А все-таки Ягда велела себе улыбнуться:
- Твои боги, наверно, лучше моих. Видишь, всё по-твоему вышло!
А Кащей мотнул головой, растопырил семь пальцев:
- Один лето, два лето... Столько летов уйдет, ты и я - один шатиор!
- Там? - она удивленно кивнула в сторону Дикого поля. - Ты меня украдешь?
- Украдешь! - и он снял с себя амулет.
И она тоже стянула с себя оберег. Не спеша, чтобы вышло как можно торжественней, они обменялись дарами. Надели их на себя.
- Сымарглом клянусь! - и Кащей девочкин оберег ладонью прижал.
- Украдешь, как Веснуху? - вдруг вспомнила Ягда. - И коров наших угонишь? И людей наших убьешь?!
- Это кто? - увидел Кащей на траве мертвую птицу и рукой показал.
- Это - падаль, - сказала девочка.
- Мой отец - падаль! Кто его падаль сделал?! - вдруг крикнул Кащей.
И Ягда тоже в ответ закричала:
- Это вы, вы, степняшки, напали на нас!
Нечего было Кащею на это ответить. Только поднять коня на дыбы, только пообещать:
- И опять нападу! И опять украду! - и помчаться вслед за Удалом.
Ягда глотала слезы обиды. А рукой она прижимала к груди его амулет. И пока ехала к дому, руки так и не отняла.
Первым запах двух приближавшихся всадников почуял волк Коловул. Белая шерсть у него на загривке встала дыбом. И Лихо тоже принюхалась: дух был чужой! Уж не тот ли самый детеныш из чужаков к ним сейчас приближался?
Коловул незаметно выглянул из-за камней, обернулся и великанше кивнул.
В небе и облачка не было. Только жаворонок в самой его вышине висел и звенел. Только стрижи, как степняцкие сабли, пересекали пути друг друга.
Короткие тени коней и их всадников едва заметно теребили ковыль, будто Лихо - шерсть Коловулу.
А она и вправду ее теребила сейчас свободной рукой. А другой, несвободной, искала для чужого детеныша камень побольше.
Но никто бы из них не мог угадать, чем кончится эта встреча - ни те, кто, таясь за камнями, ее ожидал, ни те, кто открыто и беззаботно к этим камням приближался.


 
  Rambler's Top100   Яндекс.Метрика